ПРОСТИ,
МОЕ КРАСНО СОЛНЫШКО

А между мною и тобой — века,
мгновенья и года,
сны и облака...
Пусть с тобой все время будет свет моей любви,
зов моей любви,
боль моей любви!
Что бы ни случилось, ты, пожалуйста, живи.
Счастливо живи всегда.
                                         Р. Рождественский



1

НИКОЛАЙ вырулил на привокзальную площадь, аккуратно объехав не засыхающую с апреля по ноябрь лужу — местную достопримечательность. Метрах в пятидесяти от гипсового изваяния адвоката из Симбирска «Ниву» тряхнуло. От неприятного металлического скрежета Николая передернуло. Он инстинктивно тормознул и открыл дверцу. Помня про вчерашний спазм в пояснице, который в самый ответственный момент чуть не оконфузил его как мужчину, он мягко, по-кошачьи спрыгнул в черноту. Ноги увязли в теплой жиже.
— Эх, непобедимая ты, наша Киевская Русь! — Николай потер кулаками поясницу.
Полусонные фонари выхватывали из темноты фрагменты одноэтажного здания вокзала, построенного небось еще при государе императоре. Армейский прожектор довоенного образца безучастно смотрел с одинокого столба на остатки гипсовых фаланг адвоката.
Николай взглянул на разметавшиеся фалды адвокатского пальто.
«Что осталось от шквала социалистического переустройства?! Кепка на ржавых прутьях, миллионы жертв и искалеченных судеб, попранное во имя мировой революции человеческое достоинство. Хотя ведь была же индустриализация, но и сколько крови было пролито, чтобы начисто уничтожить крестьянский дух. Войну выиграли, но какой ценой! Четырех своих положили за одного ганса. Вернувшихся из плена на Колыму послали, нарушив вековые общечеловеческие традиции. Атомную бомбу сделали и на своих же испытали... Что же столько лет и с такой бессмысленно кровавой беспощадностью строили большевистские начальники, если сами-то, без колебаний освободив после беловежской вечери нагрудные карманы от книжечек с профилем адвоката, а совесть — от заповедей строителя коммунизма, легко присвоили себе заводы и целые республики? А может, не думать об этом? Жить, сколь бог даст, с Наталией? А как подохну, ей-то, молодой, красивой, ни разу на комсомольское собрание не сходившей, дальше что делать? Может, отпустить ее?! Пусть лучше ко мне на могилку придет со здоровым мужиком да выводком детей. Пару гвоздик положит, свечку зажжет. Все не так одиноко мне будет».
Николай ухватился за ручку изнутри дверцы, подтянулся и уселся за руль. Опять дернуло в пояснице. «Эх, спорт дорогой, не забывает бывших мастеров». Бормоча с изыском на втором расейском языке и не зажигая фар, он подъехал к бетонной оградке, отделявшей адвоката от пьяных выходок простонародья. Понемногу глаза привыкли к темноте. Он вышел из машины. Здесь было посуше. Можно было различить трос, тянувшийся спутанными кольцами из-под днища к ограде.
«Неужто местные новодемократы взялись за передел мира, начав, как всегда, со сноса идолов, а он, зацепив трос, мог стать соучастником этих событий?» — Николай цокнул языком. Дурацкая привычка, которую так не терпела мама, осталась от спорта, хоть и тридцать лет во рту не было капы[1]. Но какое отношение к очередному переделу в этом заштатном городе химиков, где листья желтеют до первой майской грозы, имеет он, бывший спортсмен, бывший завлаб, несостоявшийся муж, ныне выдающий себя за бизнесмена?
— Ну, вот и приехали, — донеслось из машины.
— Еще как приехали! В ремонт потребно барышню.
Николай, кряхтя, присел на корточки, опираясь обеими руками на колени. Тянущая боль отдавала в самый копчик. Глушитель касался земли.
Из «Нивы» ловко выпрыгнула очень ладная молодая женщина в модных кожаных бриджах и кожаной курточке.
— Опять до вторника... Хочешь, в субботу я поцелую тебя в семь утра... всего, всего. — Она подошла к Николаю сзади, оперлась щекой о его макушку и безвольно опустила руки.
— Мать, давай по делу, а потом по слюням. Телку надо на ямку, и полный огляд, включая интимные подробности. Похоже, ты ейную девичесть не уберег-ла-а. — Николай покачал глушитель. — За пару месяцев такую недотрогу-вишенку в экспортном исполнении опустить до вокзальной шалашовки. Ну ладно бы, хоть до валютной путаны. — Николай держался обеими руками за поясницу. — Под сиденьем моток проволоки. Принеси, будь ласка, глушитель подвязать. Не то такой трах-тередох случится, стар и млад с перепугу обмочатся.
— Не могу я, когда ты уезжаешь, — она поцеловала его в затылок. — У меня ноги сводит по ночам, так я хочу тебя. Мне все мерещится, что в Москве ты еще не одной «мать» говоришь.
— Хорошо, отныне твой отзыв «кума Наталия». С кумой хорониться не надо от глаз людских. А если конфуз случится, всегда на толпу сослаться можно: мол, советами отвлекают.
— Дома что творится?! Он на сына руку стал поднимать. Его тоже можно понять. Жена есть, а она совсем… и не жена... И мне-то что делать? Ну хочешь, я уйду, купи мне хоть палатку, — Наталия отошла на несколько шагов в сторону. — Он тоже мужчина, — послышалось из темноты.
— Что ты хочешь услышать? Мне тоже жаль его, такую кралю не приручил. Ну давай возьмем его третьим... Я ведь ничего не требую от тебя. Есть твоя жизнь, есть моя жизнь, а есть наша с тобой жизнь. Так мир устроен.
— Злюка старая, ну давай в субботу залезу к тебе под одеяло, — Наталия протянула Николаю моток и ткнулась лбом ему в грудь.
— Мы взрослые люди, ты хотела «Ниву», — он взял ее за плечи. — Вот она, «спелая вишня». Ты хотела независимой быть и сама дать сыну шанс. Ну так чешись, кума, чешись!
Проволока пружинила и плохо гнулась.
— А против койки, особливо с кумой моей дорогой, кто возражает.
— Вот и я думаю, у тебя есть варианты.
— Если все дело в хате, в чем проблема? — Николай усмехнулся. — Особнячок не потяну, а квартиру, не сильно многокомнатную, справим.
— Почему ты не хочешь быть со мной насовсем? Зачем тебе эта свобода, сам говоришь, устал от одиночества. Представляешь, просыпаешься каждое утро, а я рядом... Целую тебя, как ты любишь. А в субботу и воскресенье даже и больше.
— Эх, кума-кумушка моя дорогая! Взвесь реально, небось на три красненькие я ране вылупился, и ведь в школу ходил, когда порознь учились, и первый день
войны до сих пор в глазах. Через десять лет ты мне утром клизму будешь ставить, а днем рога. И это не только неизбежно, но и справедливо!
— Я тебя люблю, и никогда...
— И я тебя люблю, — Николай закрыл ладонью ей рот. — Разница есть, солнце мое... Настоящая любовь приходит только в зрелом или даже послезрелом возрасте. Моя любовь бескорыстна и должна тебя уберечь от всех напастей и паскуды разной. Ведь тобой гормоны движут, а мной — вся прошлая жизнь. И Америки своей мы не откроем. Не ровен час, семафор покажет путь твоему куму в дорогу дальнюю. — Николай вздохнул и провел кончиком языка за ее ухом. — Тебе еще сколько станций проехать, не пересчитать, а мне-то до ближайшего полустанка... и сходи, Коля...
— Не смей так говорить! А я?! — Женщина встрепенулась и приникла к нему.
— Потом ты достойного настоящим мужиком сделаешь, а он кого-то — классной любовницей. Это и есть преемственность поколений. Ведь я «оттуда», а ты «отсюда». Так судьба распорядилась. У Чарли Чаплина есть великий фильм «Огни рампы»... Там все сказано.
— При чем тут Чарли Чаплин? Пусть десять лет, но моих. Я тебе еще сына и дочь рожу.
— Не сердись, любовь моя, но есть простое понятие биологической справедливости: до тридцати — отец,
до шестидесяти — дед, до девяноста, если в жмуры не поступишь, — прадед. Когда отец ходит с сыном в баню, от стакана не хватается за сердце, а за мать может дать в челюсть на улице, сын вырастает нормальным мужиком. А если отрок видит, как мать вместо рюмки отцу плечо подставляет, чтоб с лестницы не свалился и шейку бедра не сломал, — ребенку гарантированы комплексы.
— Ты еще молодым фору дашь, — Наталия, закрыв глаза, подставила губы.
— Как знать? Поясничка уже весточки шлет. Мне не нужны понты. Когда ты увидишь меня немощным, с привязанным к агрегату целлофановым пакетом, я буду проклинать себя, а ты забудешь между клизмами наше счастье. И все равно уйдешь... Или страдать будешь...
— Не уйду, куда мне идти... Мое се´рденько с тобой, — Наталия отвернулась, глаза ее заблестели.
Николай обхватил голову женщины обеими руками и прижался губами к ее волосам. Ставший таким родным запах ее тела будоражил.
Послышалось лошадиное отфыркивание. Под фонарем немолодая семейная пара с шумом сгружала с подводы плетеные корзины, затянутые марлей.
— Смотри, кметы ягодицу приготовили дорогим москалям.
— Почему ты так нехорошо о трудягах говоришь?! — Она привстала на цыпочки и положила голову ему на плечо.
— Наоборот: кмет, то бишь крестьянин по-словенски, — это самая надежная часть населения. Куды он от земли денется? А мы кредиты под сумасшедшие проценты вместо дотации даем. В страду на солярку цена растет. Это же бред! Как коммуняки уничтожали крестьянство под видом раскулачивания, так и нынешние демократы-управители последних трудяг добивают.
— Поцелуй меня. Я так скучаю без тебя.
Николай улыбнулся и притянул Наталию к себе:
— Эх ты, женщина моя дорогая, солнышко мое, думаешь я не скучаю? Ты хоть изредка в окно своей тачки смотришь? Амбары без крыш стоят! Фермеры на брошенной и загаженной земле-матушке из сорняков вдруг сами появятся? Три, а то и четыре поколения нужно, чтоб крестьянин вновь народился, не по названию, а по образу жизни, по самой философии ее. Чтоб в четыре утра вставать, щи серые хлебать, а не родимую! Солнцу и дождю радоваться, землю на зуб пробовать, прежде чем посевную начинать. Ведь десятки лет семена в холодную землю бросали по команде секретаря райкома, который порой овес от проса отличить не мог.
— Ты мне зубы не заговаривай. Ну, поцелуй меня, каменюка противная. Ты скоро бросишь меня... Мое сердце чует...
— Держи ключи от тачки и не гони, — Николай поцеловал ее в волосы.
Со столба, из динамика, хриплый прерывающийся голос объявил, что через десять минут прибывает пассажирский поезд номер пятьдесят восемь, следующий из Чернигова до Москвы. Стоянка две минуты. Обвешанная корзинами пожилая пара засеменила к перрону.
Николай знал эти новые немецкие спальные вагоны с тремя узкими полками на одной стороне и креслом на другой. Немолодая проводница, в истертом кителе и несвежих тренировочных штанах с пузырями на коленках, взяла билет, покрутила, видимо, проверяя таким способом, не фальшивый ли он, и, сняв очки, изрекла:
— Чаю нема. Ступай до крайней. Палыть неможно.
— Я не курю.
— И то дило. — Она вещала на суржике, уродливой смеси русского и украинского языков, напоминая известного в пятидесятых годах артиста разговорного жанра Тарапуньку[2].
В купе двое сумерничали. Яркая брюнетка, поджав ногу, сидела на нижней полке у окна. Напротив, через столик, в кресле — худосочный, начавший лысеть усатый мужичок лет тридцати пяти, в очках. На столике — бутылка водки, шмат сала, огурцы, большие ломти паляницы и две вскрытые банки пепси.
«Вот она, родина гетмана Хмельницкого и Тараса Бульбы, нынешняя. Водка с пепси — бредятина какая-то. Куда идут славяне? Недаром говорят, появилось новое блюдо на Украине — сало в шоколаде», — подумал Николай. Надо было хоть пару часов поспать. Он буркнул: «Я за бельем», — и вышел в коридор. Завтра куча дел. И эта встреча с Серегой, и его туманное предложение...
Когда Николай вернулся в купе, женщина уже спустила ногу. Над верхней губой ее блестели капельки пота.
— Сидайте к нам, — она приветливо улыбалась.
— Спасибо. У вас, наверное, деловой разговор, не буду мешать. Я могу постоять в коридоре, пока не соберетесь отдыхать, — вежливо намекнул Николай.
Он прикрыл за собой дверь. Свежий воздух холодил. Сквозь отражение закрытой двери купе мелькали в окне огни.
«За каждым огнем — жизнь, отношения, будущее, надежды... Любовь земная, а может, и неземная... А ведь где-то женятся... А где-то тройняшка родилась... А где-то курица яйцо снесла, золотое... Жизнь... Вот и Серега опять появился на горизонте. Зачем это? У каждого свой путь».
Отчетливо всплыло смеющееся лицо Инны и платье в синий горошек. Идет дождь. Они стоят, мокрые до нитки. Ее дыхание рядом... Он чувствует, как вздрагивают ее грудь и бедра. Они поехали домой к Инне. Родители ее были на даче. Под утро она прижалась к нему бархатным телом и прошептала в ухо: «А ведь у тебя никого не было. А теперь есть я... Обними меня, чтоб косточки затрещали. Ты такой сильный! Нам всегда будет хорошо».
Подошла проводница и сунула ему влажный серый конверт с бельем.
— Уважаемая, может, есть свободное местечко в другом купе? А то тут молодежь спать не собирается. Я заплачу'... Они небось и поехали, чтоб вдвоем побыть, а тут некстати третий, всю малину портит.
— Спы, где ложат. Пустых мисц нема!
Он посмотрел на часы. Прошло всего двадцать минут.
«Судя по всему, в купе лирикой не пахнет. Хотя кто знает, говорят, что импотентов среди лысых в процентном соотношении меньше, а сексуально активных больше».
В коридоре никого не было. Он приложил ухо к двери. Слышны были спокойные голоса. «Эти будут всю ночь разговаривать. А мне на работу. Надо бы их уложить спать, а самому лечь на среднюю полку». Николай решительно, но плавно отодвинул дверь.
— Вы из Москвы? — встретила его вопросом брюнетка.
— Точно, чистый москаль!
— Мы тут за профессии балакаем. А вы кто будете? Вот я — замдиректора областной филармонии, а Петро — журналист.
— Я бы не хотел обсуждать свою профессию, — Николай достал сумку.
— Это что, тайна? — Она с улыбкой протянула ему руку. — Ирина.
— Николай. Просто профессия несколько специфичная и дюже, я бы сказал, нерадостная. Давайте о чем-нибудь более интересном.
Он любил такие ситуации. План созрел сразу.
Из сумки Николай вынул пакет с домашними пирожками, которыми его снабдила в дорогу Наталия, баночку с хреном и несколько помидоров. «Что делать, всякая постановка требует затрат».
— Давайте по пять капель за знакомство, — вальяжно предложил журналист.
— Я тружусь, если так можно сказать, в социальной сфере. — Николай с придыханием открыл под столом баночку с хреном... — Я директор... кооперативного кладбища.
— Как это?! — у женщины вытянулось лицо.
— Полагаю, мои милые сокупейники осведомлены, что в отечестве Александра Сергеевича и на родине Тараса Григорьевича православных принято хоронить на кладбищах. — Николай медленно выбрал самый толстый ломоть сала, положил его на хлеб, выдавил червячок хрена и протянул со значением журналисту. — У нас не принято распространяться о тонкостях профессии. Но мы вряд ли когда-либо свидимся, и, надеюсь, у вас не будет повода искать со мной встреч, и потому сделаю исключение. — Николай улыбнулся и картинно вздохнул. — По православным канонам, а хороним мы исключительно православных, покойника увозить с кладбища нельзя.
— Естественно! — уверенно восклицает журналист.
— А почему? В ворота кладбищенские покойника вносят вперед ногами, а как выносить: головой или ногами? Вопрос!.. Привезли клиента, а на него нет документов, то есть официального свидетельства, извините, не ко сну будет сказано, с указанием причины... Куда, позвольте, девать православного?.. Опять вопрос! — Николай подмигнул журналисту. — Но надо все по-людски. Все-таки последний путь... Вот мы и хороним так рано ушедших без ксивы[3].
— И это ваш бизнес? — Журналист делает попытку достойно выглядеть в разговоре.
— Еще по пять капель, не чокаясь. Вы меня развели, как лоха-первогодка... Нет, уважаемые, это только прикрыша, так сказать, посильная помощь остающимся и уважение ушедшим. — Николай опять подмигнул журналисту. — Бизнес, когда клиента привезли, а он еще не в курсе, будут его хоронить или только попросят о каком-нибудь одолжении.
— В каком смысле? — Ирина смотрела на нового пассажира с нескрываемым удивлением.
— Давайте погутарим теперь за украинского композитора Лы'сенко и его незабвенную «Наталку-Полтавку». — Николай деликатно взял самый маленький ломтик сала и отломил маленький кусочек хлеба.
Все разом замолчали. Через четверть часа в купе было тихо.



2

Николай лежал на средней полке с открытыми глазами. Сон не шел.

Вот он, последний сбор на динамовской базе в Батуми. Сборы подходили к концу. Тренер грузил по полной. Босиком они ускорялись по горячему песку с пудовыми мешками в руках и стерли ступни в кровь. Вечером его и стукнуло в пояснично-крестцовое.
С Сергеем они жили в одном номере. Серега пощупал со знанием дела спину товарища и весомо изрек:
— А ведь это звонок прощальный нам. Хватит мясо трепать.
К утру боль поутихла, они отпросились с тренировки и уплыли за бакены.
— А чего, пусть молодняк за пьедестал колотится. Вперед пора смотреть! Не всю же жизнь бинты мотать. — Сергей цыкнул сквозь зубы струйку морской воды и ушел на глубину.
Николай лег на спину и раскинул руки. Море держало его. Облака были так высоко. «Сейчас хорошо, а что он умеет? Диплом инженерный в августе получит, а по-настоящему он разве что в морду дать кому-нибудь грамотно может».
Выпустив струю воды изо рта, с шумом вынырнул Серега:
— Братан, смотри, какие ляли на шлюпке мимо хотят пройти, и, главное, без последствий для них и, простите, выводов для нас. Это несправедливо! Тебе хорошо, у тебя Инна... Не сегодня-завтра будете выбирать, то ли она будет Лаптева, то ли ты — Кацман... Нынче, братуха, времена другие. Есть смысл подумать... А вдруг надумаете отвалить... А у меня фамилия генеральская, выбора нет. Если что, батя пристрелит из наградного ТТ... Добавим узлов и на абордаж возьмем.
Они быстро догнали лодку.
— Бабоньки, далеко ли до Кронштадта? — Сергей уцепился за борт. — Может, покажете курс, а то компа'с и боцманскую дудку враги утопили вместе с морской формой, кокардой и кортиками. Еле выплыли.
— А вы в каком звании? — бойко спросила сидящая на корме блондинка.
— Он мичман дальнего плавания, а я боцман среднего каботажа, — Серега качнул лодку.
— Не пойдет... Нам бы лучше штурман или, на худой конец, лоцман, — засмеялась сидящая на веслах.
— У нас не сегодня завтра свой Кацман будет. Пойдет? — Серега поднырнул под лодку и схватился за борт с другой стороны.
— Это другое дело. Кацман лучше лоцмана, — засмеялась блондинка.
— Товарищ мичман, как тяжело с умным контингентом, — не унимался Серега.
В номер он вернулся только под утро, с темными кругами под глазами.
Потом они поехали в Киев. На полученную в конце сборов спортивную стипендию решили шикануть и сняли номер в лучшей по тем временам гостинице «Украина», на бульваре Тараса Шевченко.
На следующее утро во время завтрака Сергей заказал черный кофе. Красивая, пышногрудая, с соболиными бровями хохлушка принесла кофе с молоком. Сергей не сводил глаз с влажной ложбинки между налитыми шарами официантки и картинно возмущался. Она с вызовом посмотрела на требовательного клиента и, упершись кулаками в роскошные бока, прошипела:
— Пый, шо дають, понаихалы тут... Напоилы, накормилы, да вын ще недоволен.
Вечером Сергей попросил Николая раньше одиннадцати вечера не приходить в номер.
— Надо этой, с молочным генератором и широкоформатным крупом, объяснить кое-чего из правил обслуживания клиентов, — витиевато изложил он.
К вечным победам Сереги добавилась еще одна.
Скоро пенензы[4], как любила говорить мама, стали петь романсы. Серега потащил Николая на Бессарабку[5], предложив дурацкую затею, как прокормиться на халяву. Они ходили по рядам, не скупясь пробовали выставленную снедь. Серега, выбирая румяных, уговаривал их выйти замуж за стоявшего рядом «трехкратного чемпиона мира по рыбной ловле с места на мормышку и большого педагога по женской части».
Особого успеха эта затея не принесла, но на третью ночь Николай спал один в номере.



3

Только под самое утро Николай отключился. Когда открыл глаза, спутники одетыми стояли в коридоре. Николай задвинул дверь и быстро оделся.
В купе постучали. Вошла Ирина.
— Моя сестра преподает вокал в Гнесинском училище. Я всегда приезжаю на выпускной концерт. Хотите пойти? Не пожалеете. — Она улыбалась. — Будут романсы, русские народные песни из репертуара Лемешева. Помните такого замечательного оперного тенора? Он еще в кинофильме «Музыкальная история» снимался, вместе с Эрастом Гариным и Зоей Федоровой.
— Помню, — Николай улыбнулся. В попутчице было что-то призывное. — В мое время было несколько певцов на эстраде. Их знала вся страна. И каждый был настоящий вокалист: Виноградов, Абрамов, Бунчиков, Нечаев... Их нельзя было спутать: свой тембр, своя манера. Каждый пел свое. На радио выступал изумительный мягкий тенор Хромченко, а неаполитанские канцоны[6] исполнял Михаил Александро'вич. Он долгое время пел а капелла[7] в московской синагоге. Видимо, это определило его ровную манеру пения. Александро'-вич имел большой успех, но мне казалось, что репертуар был не для него. Для неаполитанской песни нужна экзальтация, краски, специфический надрыв... А когда концерт давал Лемешев, это событие было. Его искренность так была нужна загнанному народу!
Николай изучающе посмотрел на Ирину. Она улыбнулась. Предчувствие подсказывало, что, как сказала Наталия, «есть варианты».
— Если приглашение остается в силе, согласен. Тем более что современная попса — это не мое. Хотите, я вас довезу, у меня машина на стоянке.
— Спасибо, здесь идти пешком полчаса. Люблю ранним утром пройтись через Бородинский мост, Смоленку, Арбат... Сумка у меня не тяжелая... — Ирина улыбнулась, слегка прищурив глаза. — История с кладбищем — это розыгрыш? Вы просто хотели нас уложить спать... Угадала?
— …Ну а царицей песни-спектакля всегда была и будет Клавдия Ивановна, — помолчав, продолжил Николай, не ответив Ирине. — Рядом можно, пожалуй, только Пугачеву поставить, и то, когда она достойный материал поет. А у Шульженко никогда проходного материала не было. По уровню вокального таланта, художественному вкусу и культуре пения бесспорный король советской эстрады — Муслим Магомаев. — Николай входил в раж. — Я бы даже так сказал: Муслим принес на эстраду классику вокала. Мне кажется, что при всей его невероятной популярности он по-настоящему в нашей культуре недооценен. А ведь Муслим не меньшее явление, чем Марио Ланца. Просто из-за большевистских барьеров он не стал мировой звездой... Магомаев поет нашу оперу и фольклор, как русский, неаполитанские песни, как итальянец, немецкую классику, как певец, окончивший Венскую консерваторию, а английские песни, как выросший на берегу Темзы. Это уникум, музыкальный лингвист с потрясающей красоты баритоном! Мегазвезда!
— Вы просто эксперт по современной мировой эстраде. — Ирина покачала головой.
Поезд медленно двигался вдоль платформы.
— Я даже уверен, что он на голову выше Хампердинка... Были и есть прекрасные исполнители среди драматических актеров, но они на эстраде не толкаются. Может, только Марк Бернес, но ему жить власть не давала. А некоторые сами не захотели. Ну, скажем, Олег Анофриев — и вокалист, и мастер декламации, а на эстраду не пошел.
— Какой вы, однако! Анофриев не пошел на эстраду по творческим соображениям. И вообще, так нельзя говорить. Меняется время, эстетика, но в целом, конечно, все идет по пути вытеснения мелодии ритмом... И сильного, в основной массе, упрощения текста. — Женщина серьезно посмотрела на Николая. — Похоже, вы совсем недавно сменили профессию.
— Время всегда другое! Звезда должна быть одна, ну, максимум, три. А их пекут как блины. Это бред! Ширпотреба слишком много. Сейчас можно не учиться в консерватории, а промямлить что-нибудь сексуальным полушепотом или бедро выше допустимого показать — и звезда.
— Какой нетерпимый! Народу всегда хотелось зрелищ и хлеба...
Поезд остановился. Николай подхватил чемодан Ирины, а когда вышли из здания вокзала, осторожно поставил на землю:
— Ну, до встречи. Почитаю про Гнесинское училище, чтобы выглядеть на концерте прилично. Основатели вашей альма-матер — Елена и Михаил, законнорожденные дети Фабиана Гнесина. Не ошибся?
— Верно-верно! Я обязательно остальное проверю, — ответила Ирина и игриво помахала рукой.



4

Концерт был чудесный. В антракте они вышли на улицу. Николай взял Ирину под руку.
— Ребята знают, о чем поют, и школа чувствуется. А полная блондинка — супер! В трех регистрах как дома, такое крещендо[8] ныне в диковину... А квартет ребят с лемешевской «У ворот-ворот» — просто нет слов. Голосоведение[9] безупречное. Извините, не мне вам, профессионалу, говорить, но по количеству спетых русских народных песен Лемешев чемпион. Вокалом нельзя заниматься непрофессионально.
— Бывают же самородки, — Ирина, высвободившись было, уже сама взяла его под руку. — Возьмите хотя бы Козина.
— Все равно им потом специальными упражнениями голос ставят... Вы думаете, я так о вокале говорю, чтобы произвести впечатление? У меня пять тысяч дисков, можно сказать, антология мирового вокала. Хотя есть много симфонической и инструментальной музыки.
— Сначала бы не поверила... после «кладбища», — Ирина улыбнулась.
— Смешно сказать, много лет назад со своей почти невестой поругался из-за Лемешева, — сказал Николай задумчиво. — Надо же!.. Вы меня в далекую юность возвращаете…
— Это как?
— Мы поспорили, кто лучше фольклор поет, Лемешев или Козловский. Я уверен, лучше Сергея Яковлевича никто не исполнял, да и сейчас не исполняет русские народные песни. Козловский пел украинские песни, но он всегда «себя» пел.
— А Обухова, Шаляпин, Русланова?
— Я про теноров говорю!
— Ну, тогда ваш тезка Гедда? — Ирина сощурилась и покачала головой.
— У него русские корни, и вокалист он безупречный, особенно в камерном репертуаре. Но наши песни он пел по нотам, а Лемешев все проживал. Атлантов, безусловно, по тембру, чистоте и силе голоса превосходит Лемешева, но личную драму Ленского так искренне голосом мог передать только Сергей Яковлевич.
— Соглашусь. А вообще, кто ваши любимые оперные певцы?
— Из басов — Христов, из теноров — Франко Корелли. Трудно сказать однозначно. Сейчас уже нет тех, кто слышал вживую Карузо. А ведь когда пел Карузо, говорят, женщины с кресел падали в обморок. В целом это зависит от репертуара. Никто никогда не споет юродивого, как Козловский. Вообще, русская опера — это особое явление.
— Вас прямо на телеэкран, — Ирина усмехнулась. — Тогда женщины очень нервические были…
— Напрасно вы так! Я не квасной патриот! Но считаю, что по самобытности русская опера не имеет равных. Возьмите «Князя Игоря» или хотя бы «Китеж», — Николай стал говорить спокойнее.
— Ну почему, а «Кармен»? — Ирина смотрела на собеседника с удивлением.
— Это единичное явление... Когда мне плохо, я ставлю четвертый акт «Бориса Годунова» с Христовым. Это вершина оперы не только русской, а вообще оперы как вида искусства. В сцене смерти Годунова, если говорить пафосно, три гения сошлись. Разве в западной опере есть аналоги «Садко» или «Русалке»? А такая глыбища, как «Хованщина»…
— Это уж точно. У них, в Европе, даже буквы «ща» нет, — пошутила женщина. — Вы, я вижу, серьезный слушатель, нетрадиционный.
— Если имеете в виду сексуальную ориентацию, здесь у меня все нормально.
— Не надо ерничать! Употребила этот термин только по отношению к слову «слушатель».
— Почему в маленькой Словении по вечерам на эстраде исполняют народные песни в современной обработке, и все поют? А у нас, где есть такие титаны, как Мусоргский, Чайковский, Рахманинов и еще десятка два гениев с мировыми именами, слушают англоязычную попсу. В какой стране была «Могучая кучка», такой титан, как Стасов[10]?
— В рок- и поп-музыке, бесспорно, больше простоты и искренности. Что бы там ни говорили, классика по самой природе и истокам элитарна. А людям нужна повседневная музыка, чтобы чувствовать себя в ней свободно, как дома... Вы, наверное, были бы достойным директором в институте благородных девиц, — Ирина громко засмеялась. — А я живая, современная, хоть и не очень юная.
— Напрасно вы так. Я нормальный мужик!
— Ну и слава богу, а то я испугалась, что меня начнут десяти заповедям обучать, а не тащить в постель... Прошу только не рассматривать эти слова как призыв к действию. Просто ненавижу мужиков-моралистов.
В облегающем черном костюме Ирина была обольстительна. После концерта она подвела Николая к своей сестре. Он галантно поклонился и произнес необходимые слова. Ирина что-то шепнула сестре на ухо.
Москва устала за день. Асфальт был теплый и мягкий.
— Позвольте в благодарность за прекрасный концерт пригласить вас на десерт, здесь неподалеку есть кафе, оно допоздна работает, — сказал Николай.
— Пойдемте к моей сестре на чай. Она живет рядом, в Староконюшенном переулке.
— Неудобно, уже поздно.
— У артистов все удобно, это обычное дело. — Ирина оперлась на его руку. — Люблю крепких мужчин… Сестра пригласила нас.
— Хотя вы пытались «балакать», выговор-то у вас москальский, — Николай цокнул языком.
— Какой наблюдательный! Что значит, слух музыкальный. Я не делаю мужчинам комплименты, но здесь вынуждена нарушить принцип. — Ирина засмеялась. — Да, я родилась в Москве, в квартире, куда мы идем. Окончила Гнесинку, прошла по конкурсу в Московский театр оперетты. Два сезона проработала. Но на гастролях простудилась и потеряла голос. Год восстанавливалась, но... — Ирина цокнула языком, — была в полной прострации... Чему вы улыбаетесь? — Она недоуменно посмотрела на Николая.
— Языком цокаете, мама меня всегда ругала за эту привычку.
— А меня сестра донимала... Так вот, познакомилась я с одним офицером и уехала с ним в Чернигов. Стал понемногу восстанавливаться голос, взяли в областную филармонию. А тут муж получил назначение на Дальний Восток. Я подумала, что между сопок будет конец всему. Мы разбежались. В Чернигове и осталась... У нас вся семья музыкальная. Было стыдно к своим возвращаться. Тогда родители еще живы были. Сестра нашла в Киеве специалиста, но увы. Его диагноз был окончательный. Не хочу вспоминать. Пережила все одна. — Она посмотрела на Николая. — Вы ведь тоже не женаты?
— Почему вы так решили?
— Разве я ошиблась? Я могу многое по картам рассказать... Когда стало ясно, что со сценой покончено, мысли всякие были, — могу признаться, даже и небогоугодные... К гадалке ходила... Научилась и сама гадать. Второй и последний раз приглашаю на чай.
— Ну кто может отказать такой красивой женщине?!
— Не надо уличных комплиментов! Просто увидела, что вы такой же неустроенный и одинокий человек... А журналист, что с нами в купе ехал, у меня год назад интервью брал. Скажу по секрету: мне не нравятся журналисты, да и вообще молодые мужчины.
— Значит, еще не все потеряно для меня. А почему красивой женщине нельзя сказать, что она хороша?
— Когда люди только пытаются познакомиться, комплименты звучат нарочито.
— Согласен. Я даже разовью эту мысль.
— Ну что ж, готова послушать.
— Если поэт в стихах объясняется в любви всем женщинам, значит, он уже импотент. Проверить ведь нельзя.
— Не поняла.
— Во-первых, любить можно только конкретно. Пушкин или Есенин всегда обращались со словами любви к определенной даме. А во-вторых, почему мужики со снисхождением относятся к прекрасной половине человечества? Принесут по обязаловке к Восьмому марта букетик мимозы... А разве нельзя дарить цветы первого апреля или двадцать девятого февраля? Когда душа захочет.
— Ну, философ-холостяк, идем чай пить?
На лестнице пахло кошками. Лифт не работал. Поднялись на четвертый этаж. Ирина достала ключи. На обшарпанной двери потускневшая медная табличка «Проф. А. Н. Богородский». Это была старая московская квартира, в которой жили люди искусства. На стенах сплошь фотографии.
— Вы, наверное, в отместку за мое «кладбище» гадалкой представились? — Николай нагнулся, чтобы снять обувь.
— Не нужно. Этот дом демократический... А я не имею обыкновения «пудрить мозги». Доказать?
— Только сначала, для убедительности, о нынешнем, а потом прогноз на ближайшие годы!
Николай прошел в гостиную. Провел нежно рукой по крышке рояля.
— «Bechstein»... Инструмент!
Ирина глазами показала на стул, достала из комода карты, села напротив и внимательно посмотрела на Николая.
— Ну что ж... Ставим на пикового короля. Уверенный, скрытный, взрослый... Так! — Она разложила карты. — Восьмерка червей. Вы вложили во взаимоотношения с дамой червей, очень нежной и чувствительной, много сил. Но сожалеете, что отношения зашли так далеко, — Ирина постучала ногтем по карте.
— Ну хорошо, а что впереди? — Николай, не мигая, смотрел на карты.
Ирина перетасовала колоду.
— Оставляем пикового короля. — Она искоса посмотрела на Николая. — Вас ожидает сложный период раздумий, и придет беда, с которой справиться будет нелегко, но вы найдете необычное решение, чем успокоите душу и сердце... Страдать долго придется...
— Это для любого и в любой ситуации подходит. Всегда есть проблемы и их решение. Иначе бы жизни не было, — Николай цокнул языком, покачал головой.
— Ну, тогда давайте чай пить! — Ирина встала и убрала карты.
— Простите за назидательный тон, но есть такое понятие — «вероятность». В обиходе этим пудрят мозги простому люду. Ну, скажем, выступает профессор-синоптик и вещает, что с вероятностью восемьдесят процентов дождя не будет. Бабуся не взяла зонтик — и промокла. И какое дело восьмидесятилетней бабусе до вероятности в восемьдесят процентов?! Штука в том, что по отношению к единичному, неповторяющемуся событию вероятностная оценка — это чушь собачья. Всегда можно сказать, что «попал» в двадцать процентов.
— Это очень напряженно для моих гуманитарных мозгов. Не надо пугать простую женщину.
— Простите. Объясню на примере. У меня в юности был приятель, большой педагог по женской части. Его отец-генерал не поощрял педагогические опыты сына. А мать считала, что сыну надо перебеситься, и дала ему ключ, который оставила ей подруга, чтобы в квартире поливать цветы. Приятель решил подготовиться к встрече своей пассии заранее, но ключ не подошел. Мать позвонила подруге и узнала, что та дала копию, которую заказала в мастерской рядом с домом. Друг только сдал экзамен по теории вероятности и, облеченный знанием, подошел к делу так: если при изготовлении копии с оригинала была допущена ошибка, то существует вероятность, что при изготовлении нескольких копий с «плохой» копии может быть сделана ошибка в другую сторону. Пятая копия подошла. Вот это и есть «вероятность» в действии.
— Все равно не поняла... Жизнь покажет, врут карты или нет. Только не забудьте про мое гадание...
— Не забуду. А мне как до вас правду донести?
— Захочется — сможется, люди говорят. — Ирина рассмеялась.
Про себя Николай подумал, что Ирина — тонкий психолог и с ней надо быть поосторожнее.
Она по-хозяйски накрывала на стол.
— Расскажите о себе. — Ирина положила ему в розетку варенье. — Вы как к сладкому относитесь? Я ужасная сластена.
— Я обычный человек, полуинтеллигент с выраженными нахальными наклонностями... Люблю варенье в чай класть. Мама говорила, что это «компот».
— Удивительно, я тоже люблю такой «компот». — Ирина кокетливо покачала головой.
Николаю вдруг так захотелось рассказать ей все. Он посмотрел на часы.
— Оставайтесь. — Ирина перехватила его взгляд. — Я не буду претендовать на вашу неюную мужскую честь... Хотите, на настоящем граммофоне поставлю Карузо?
— С удовольствием... Время ушло, техника вокала и воспроизведения другая. Карузо — гений бельканто, но он пел как, а сейчас надо и что, и как. В те годы первым что был Шаляпин. С Карузо закончилась, по сути, эра чистого бельканто. Ведь настоящее бельканто могло быть только у кастратов.
— Пожалуй, это и я знаю. — Ирина громко засмеялась.
— Неужто и с такими приходилось встречаться?
— А это уже бестактность, даже для полуинтеллигента.
— Извините, я в словесной перепалке иногда не соблюдаю меру. Больше не повторится... — Николай покраснел. — А Энрике Карузо был полноценный мужчина — именно как мужчина, имевший успех у женщин. Судя по воспоминаниям современников и соперников, тому есть подтверждения. Не мне говорить профессионалу, что бельканто, прежде всего, — чистое воспроизведение каждой ноты: подражание инструменту, а не, как пишут в современных энциклопедиях, «красивое, легкое пение». Это следствие, а не определение. По этому венско-немецкая школа ближе к бельканто, чем итальянская с ее красотами. Достаточно назвать такого вокалиста, как Фишер-Дискау.
— Соглашусь. Дитрих Фишер-Дискау — мастер камерного пения, в опере был менее успешен. Ну, а среди оперных сопрано кто соответствует вашему критерию что и как?
— Среди драматических сопрано — Мария Каллас, среди колоратурных — Джоан Сазерленд, — Николай ответил не задумываясь... — Хотя, конечно, первое сопрано в ХХ веке — Рената Тебальди, во всяком случае, так считал великий Караян. Я где-то читал, что, поскольку Каллас и Тебальди пели в одно время, Италия делилась на «каллаистов» и «тебальдистов».
— Кабы не собственные уши, никогда бы не поверила, что директора кладбищ такие знатоки вокала. Ну а насчет мнения, хоть и великого дирижера Герберта фон Караяна, то сколько специалистов, столько и мнений.
— И вообще, приходит время синтетических вокалистов.
— Что за новость? Я начинаю бояться вас.
— Почему Марио Ланца и Муслим Магомаев не отдали себя опере, хотя могли блистать на лучших оперных сценах?.. Им нужен был простор, десятки тысяч открытых сердец. Вот они и пели все, от оперных арий до песен и романсов. Они гениальные исполнители, которые абсолютно соответствовали критерию что и как в любом репертуаре. Кстати, и не пели все подряд. Муслим отказался от предложения Лиозновой за кадром петь в «Семнадцати мгновениях».
— Нестандартное объяснение! Прямо музыковед... «Синтетический»... Был бы жив мой отец, заставил бы вас жениться на мне. Он считал, что в музыкальной семье один должен быть исполнителем, а другой теоретиком.
— Неплохая мысль. Вот я с этим прицелом и хочу произвести впечатление.
— Куда уж больше... Мне жутко одной остаться на ночь в доме. Вдруг придут два искусствоведа в штатском и попросят назвать синтетических певцов... А я «в негляже». Стыд и позор! Закончила Гнесинку, а современных тенденций в вокале не знает. Придется как-то отрабатывать свою некомпетентность.
— Согласен. Надо оставаться. Нельзя же бросать ближнего в беде.
— Точнее, ближнюю. Принесу полотенце и зубную щетку. Мы, артисты, сумасшедшие, но в жизни чаще искренние... Я очень волнуюсь: а вдруг вы ночью будете проверять мою компетентность...
— Не буду, обещаю. — Николай усмехнулся.
— А вдруг я не буду возражать?!
— Проявлю свои нахальные наклонности.
Они засмеялись.



5

Наутро они были на «ты».
— Сколько дней пробудешь в Москве? — спросил Николай, когда она появилась в ярком кимоно.
— Я в отпуске, пару недель. Давно не была в Третьяковке, Пушкинском. Надо подкупить кое-чего из шмоток. Хочется выглядеть. Вон какие мужики еще обращают внимание, — она громко, по-театральному, засмеялась.
— Можем вместе в Пушкинский сходить. Я когда-то был знаком с одним искусствоведом или, точнее, искусствоведшей и даже готовился к встречам, почитывал книжки по живописи, — усмехнулся Николай. — Наверное, и сейчас кое-что вспомню.
Они встречались через день, чередуя ночевки у него и у нее. Как-то утром, наливая ему чай, Ирина сказала:
— Я за партнерские отношения. А то и в самом деле, позовешь меня замуж, а я не хочу лишаться свободы.
— Если честно, не знаю, за какие я отношения. Точно знаю, что не за современные.
Больше всего его поражало, что она часто говорила о том, о чем он думал. А в постели предчувствовала его поползновения на нестандартность. «Что это? Проявление творческой личности, технологическая оснащенность опытного партнера или гармония двух одиноких людей, обретших друг друга?»
В пятницу Николай повез Ирину к себе домой.
— Давай куда-нибудь махнем на субботу-воскре-сенье, — сказал он, когда садились в машину.
— Не хочу. Находилась, аж ноги гудят.
Всю субботу Николай демонстрировал свои кухонные таланты. Он приготовил трехслойный омлет по собственному рецепту, с обжаренным луком, помидорами, сельдереем и сыром.
— Ты настоящий холостяк, — Ирина ела шумно и с удовольствием, запивая белым вином. — Так готовят только принципиальные холостяки.
— А какие макароны по-флотски я могу! Попробуешь и останешься навек.
— На это не рассчитывай. Лучше с голоду умру, чем свободу потеряю. Из тебя путного мужа все равно не получится. Больно велик холостяцкий стаж. Это уже диагноз. Ты так заученно все рассказываешь — и про макароны, и про вокал, будто это не премьера, а спектакль, который уже давно на сцене идет, и зрителей все меньше остается. Не обижайся, но я много чего видела и пережила. Не надо гнать велосипед.
— А я никуда не гоню... А про макароны тебе первой рассказываю... Мне тоже не семнадцать и даже не сорок пять.
— Не обижайся... Мы, артисты, народ чуткий и ранимый, но игру от жизни отличаем.
Воскресенье было дождливое. Обоим не хотелось вылезать из постели.
Николаю думалось: а может, это и есть та пристань, от которой не надо отчаливать? Не было ни одного аргумента против того, чтобы здесь бросить якорь... Да и с Наталией все решится само по себе. Она молодая, погорюет и найдет молодого.
Он подсунул руку под затылок Ирине и властно положил ее голову себе на грудь. Николай всегда так делал, когда утром рядом была Наталия. Он закрыл глаза. Ему вдруг почудилось, что Наталия целует его в шею.
— У тебя сердце стучит, как молот по наковальне, — сказала Ирина. — О чем ты думаешь?
— Сразу обо всем... А если честно, о будущем... Я давно об этом так серьезно не думал.
От нее пахло уютом и спокойствием. Только к обеду, уставшие и проголодавшиеся, они выбрались из постели.
— Не скажешь, что давно не юноша. Этакий бойкий петушок, — Ирина надела кимоно, которое возила всегда с собой.
— Хочешь совет? Никогда про петушка не говори. По-блатному «на петушка» — это значит насильственно сделать пассивным педерастом.
— Откуда у тебя, бывшего ученого и инженера, такие познания? Или ты свою биографию для меня придумал?
— Давно живу, моя дорогая. Отроком я в кармане «перышко» щупал... Тогда половина мальчишек в приблатненных ходила. А если убрать эту фразеологию, расскажу анекдот на «куриную» тему. Знаешь, что такое «перо»?
— Знаю, это финка.
— Вишь, какая обученная. Феню вместе с нотной грамотой в Гнесинке преподают?
— Я еще не то знаю.
— Не будем ссориться. Слушай анекдот.
— Надеюсь, приличный?
— Вполне. О чем думает петух, когда гонится за несушкой? «Не догоню — так согреюсь!» А о чем соображает курица? «Не слишком ли быстро я бегу?» — Николай поцеловал Ирину в волосы.
— Пошлый анекдот... Я никогда не встречалась с мужчинами по физиологической потребности.
— Хорошо, если эта привычка сохранилась до наших дней! Мне тоже всегда нужны были отношения... Хотя потом неизбежны проблемы...
— Надо знать, с кем встречаться, — Ирина постучала ногтем по столу.
— Вот мы и встречаемся!.. Одеваемся по-быстрому и бегом на рюмку с отбивной в приличное заведение. А потом в Пушкинский. Как говорила моя матушка, «в Музей изящных искусств на Волхонке». Я буду демонстрировать свою несокрушимую художественную эрудицию. Это посильнее моей холостяцкой стряпни будет. Может, расслабишься и посмотришь на евнуха другими глазами...
— Не надо так прямолинейно кокетничать! Что не евнух, пожалуй, соглашусь, но замуж за такого... профессионального холостяка все равно не пойду.
В зале барбизонцев Николай взял Ирину за локоть и подвел к стене, на которой висели картины Коро.
— Я и без рукоприкладства сообразила, что барбизонцы — это твое.
— Да. А почему, сам не пойму. А вдруг сбегнешь, а я только привыкать стал, про макароны песни пою.
— Не бойся, я предупрежу, когда лыжи навострю. Здесь персонажи — состояние природы. А ты одиночество свое лелеешь и сентиментальность скрываешь.
— Женщина — социальный философ, это опасно! — Николай ухватил пальцами Ирину за шею и с силой притянул к себе.
— Ничего не опасно. А сломать шею можешь. Просто жизнь коротка. Понимаешь это, когда с достойным встречаешься.
— Это я-то достойный?
— Не бойся, я не претендую на тебя.
— Все равно спасибо! Мне никто так не говорил. В чувствах признавались. А вот в достойных не числился... Но я и не кот помоечный!
— А ты самоуверенный! Я пошутила... Мужиков достойных днем с огнем нынче не сыщешь. Они хотят такими казаться, пока в койку не затащат. Ты тоже аналитиком-прагматиком представляешься, а когда о музыке говоришь, посмотрел бы на себя... Не будем ссориться — еще рановато. Я еще не привыкла к тебе... — Ирина помолчала и продолжила. — Меня оторопь берет. Мне с тобой хорошо во всех отношениях... А кто ты: актер по жизни или всамделишный? Не хочу ошибиться... Лучше так — поматросили, поблагодарили друг друга, извинились за беспокойство, если что... Пусть лучше воспоминания хорошие, чем мордой об асфальт.
— Я и сам понять не могу...
— Ну, вот и договорились. Пока крутим-крутим, а жизнь вырулит. Я не хочу строить планы. И тем более, участвовать в конкурсе... — Ирина исподлобья посмотрела на Николая.
В воскресенье они ночевали на Староконюшенном.



6

В понедельник до работы Николай заехал домой, чтобы взять бумаги и переодеться. У подъезда на лавочке сидела Наталия. На счастье, у него с собой была дорожная сумка.
— Я с шести утра здесь. Терпела, ждала, ты даже ни разу не позвонил.
— Пойдем наверх. Ты пока отдохнешь с дороги, а я сгоняю на работу. Был в командировке, дела накопились... Вернусь, сходим куда-нибудь, поужинаем.
Пока она принимала душ, Николай быстро осмотрел квартиру, не осталось ли следов его неверности. С работы он позвонил Ирине и сказал, что по делам отъедет на пару дней. Ему вдруг страшно стало от вранья.
Вечером он пришел домой с букетом белых роз и коробкой конфет. Стол был накрыт скатертью, стояли свечи, его любимый форшмак, посыпанный сверху корицей, как делала мама. Наталия никогда не забывала то, что Николай рассказывал о маме. Водка в запотевшем графине, бутылка белого вина и фрукты стояли на сервировочном столике, который ему подарила Наталия на Новый год.
В открытом черном платье, которое они купили вместе на день рождения Наталии в ГУМе, она подошла к нему и прижалась всем телом. Николай любил, когда Наталия надевала этот прикид, — как он называл, «срам слегка прикрыть».
— Давай никуда не пойдем, посидим вместе, ты ведь сам говоришь, что никогда не променяешь пустую гречневую кашу дома на котлету по-киевски в лучшем ресторане.
— Ну, мать, хороша! Могу замазать, тебе можно вручать сертификат гейши и диплом мастера секс-спорта. Сейчас на всех серьезных спортсменов — рынок. Это в наше время за спортивный костюм и талоны на питание до крови колотились. А сейчас время другое. Пора тебя на торги выставлять. Представляешь, какая у тебя будет формула цены: бизнес — можешь, фигура и фейс — вне обсуждения, прикид справили, в койке не сегодня-завтра мастер спорта международного класса. А хозяйка — тут вообще вопросов нет!
— Как птичка запела! Скажи прямо, избавиться хочешь. Небось, еще одну дурочку присмотрел для обучения!.. Или уже профессионалку? Думаешь, я побегу за тобой, как псина верная? — Наталия отвернулась.
— Почему так примитивно! Ты в бизнес стремишься, там каждый за себя. И хорошо, что не побежишь, за тобой побегут, и еще сколько! Грех за таким богатством не бежать. — Николай налил Наталии вина, а себе — водки.
— А ведь я бы за тобой побежала, — сказала она тихо. Глаза ее блестели.
— Ну, давай трезво... — Николай обошел стол и поцеловал ее в шею. — Еще десяток лет — и разбухшая уретра пережмет мои семенные канатики. Не помогут никакие китайские премудрости. Ты же не захочешь давать мне отпускные, чтобы восстанавливать либидо. Так что, дорогая, пора тебе подыскивать «сладкого» из Канады.
— Не нужно мне ни сладкого, ни соленого, — Наталия резко повернулась и обхватила его за талию обеими руками. — Мой, мой, никому не отдам!
— А напра-асно! Там, в Канаде, на сумских хохлушек ба-альшой спрос. А как ты ему варэники з вишнею на пару' да секс-ликбез на подушке с оторочкой и хохляцким орнаментом...
— Это ты на словах такой демократ! Вы все, мужики, собственники. Ты так легко отдашь меня другому? Ты ведь разорвешь его, если он ко мне притронется.
—Конечно. А если не убью, то уж точно буду под окном измены волком выть. Хотя куды деваться?.. Коли еще чуток буду опасен, к тебе на уик-энд... не каждый, конечно, а так, по либидным и материальным возможностям. Не дай бог, он будет хоккеист.
— Почему? Они настоящие мужики.
— Хоккеисты в Канаде — профессиональные драчуны. Тогда мне крышка!
— Ты тоже боксом занимался. Даже хвалился, что был чемпионом.
— Ну, во-первых, бокс не драка, а искусство, во-вторых, мне уже куча лет и чтобы быть в рабочем состоянии, тренироваться надо, а в-третьих, не портить же тебе жизнь.
— Скажи честно, у тебя много было женщин?
— Нет. Я не Ференц Лист... Если по правде, по-настоящему у меня только с тобой...
— Знаю, что врешь, а все равно приятно... А почему Лист, он же композитор?
— Он был гений в трех ипостасях: композитор, пианист-импровизатор и покоритель женских сердец. В каждом городе, где концерты давал, сбегал от очередной страдающей пассии.
— Ты тоже сбежишь, и я страдать буду.
— Нет, любовь моя, страдать буду я, а ты должна жизнь без розовых очков видеть... Один мудрый человек, когда я дураком юным был, сказал, что мужиком может стать только тот, кто потерпит пару поражений кряду. Тогда он и поймет, как относиться к любимой надо.
— Точно, тебе пора курсы для молодых кобелей открывать!
— Этому не научишь. Каждый либо поймет, либо сдохнет нарциссом... Знаешь, к какой я мысли пришел? Женщина всегда такая, какой ее видит любимый мужчина. Только вот поздновато понял... Уже пора на похоронный марш Шопена заявку подавать...
— Опять за свое. Я хочу на жизнь с тобой вместе смотреть, и долго. Раньше ты меня целовал в глаза, я потом открыть их боялась: вдруг открою, а тебя нет... Что ты наделал! Муж столько лет твердил, что спит с ледышкой. А теперь я сознание теряю, когда с тобой.
— А ты думаешь, я всегда был боец? Один старец сказал: «Юношей движут гормоны, мужчиной он становится, когда постигает мастерство и гормоны еще не кончились, ну а потом лишь делится воспоминаниями, как правило, сильно преувеличенными». Может, пора и мне кое-что записывать, чтобы потом не преувеличивать? — Николай поцеловал Наталию в оба глаза.
— Не подлизывайся!
— Все хотел тебя спросить, почему в твоем городе девять памятников Володе Симбирскому и ни одного-двум его революционным подругам[11]? Они ведь тоже помогали мир переиначивать. Миллионы людей положили, чтобы философию людскую переделать… — Николай посадил Наталию себе на колени. — Элиту расейскую: офицерство — честь нации, интеллигенцию, духовенство извели. За одного Вавилова, величайшего генетика двадцатого века, коммунякам каяться и каяться. Бриллианты расейские — Ландау, Туполева, Королева, Стечкина, Тарле — зачем надо было в остроге держать? Королев на Колыме санки возил и чуть не замерз, а фон Брауна с почестями в Штаты привезли и институт дали. Мы своих гениев гноили, а американцы их поштучно собирали. Сикорский и Леонтьев — чьи парубки? А Мандельштам и Бабель куды подевались? В мое студенчество за одно упоминание о Винере из комсомола можно было вылететь.
— Раньше ты со мной о музыке, книгах говорил, а теперь политинформацию читаешь... И молчишь больше.
— Мы просто теперь близкие люди. Понимаем друг друга без слов. Какая, к черту, политинформация? Это боль моя, — Николай закрыл глаза. — Сколько с ней по ночам еще ворочаться? А тебе она к чему? Это для тех, кто «оттуда»...
— Кичишься, а я, между прочим, «Все люди враги» твоего любимого Олдингтона еще до тебя читала. Думаешь, на Хемингуэя и Фицджеральда ты мне глаза открыл? Я их в десятом классе еще прочла. Мне просто нравилось, как ты серьезно со мной разговаривал, а твой любимый Второй концерт Рахманинова по памяти напеть могу.
— А чего тут особенного?! Когда флирт переходит в серьезные отношения, эта ширма не нужна.
— Значит, ты просто мне лапшу на уши вешал? И зачем я только как коза за тобой пошла... — Наталия освободилась от рук Николая и стала собирать со стола.
— А что я тебе особенного говорил? — Николай искренне удивился.
— Ну как же! Что готов встретиться со мной в любой точке, какую я укажу на глобусе. Потом предупредил, что тебя интересуют только платонические отношения, а сам глазами раздевал меня. У меня по спине мурашки бегали от твоих глазюк бесстыжих, и соски набухали.
— А как же можно было пройти мимо такого совершенства? От тебя на десять верст гормоны кругами расходились… Я давно хотел тебя спросить, какие у тебя глаза — зеленые или синие? Знаешь, есть такое заболевание — дальтонизм, чаще у мужчин, когда они путают цвета. Может, я дальтоник?
— Ничего не путаешь. Просто, когда я злюсь, у меня глаза зеленеют, а когда у меня хорошее настроение — синие... Возьми меня в Москву. Мне не нужна печатка в паспорте. Ведь я знаю, когда ты не спишь, когда у тебя спина болит и даже когда лапшу на уши мне вешаешь. А как у меня сердце стынет, когда чую, что ты мне изменяешь...
— Не изменяю я тебе. Нужны доказательства?
— Врешь ты все, я вижу, как ты смотришь на женщин.
— Ну и что? Любой нормальный мужик так смотрит... Ну, давай реально — у сына все налажено: тренировки в танцклассе, школа, английский. Как бы там ни было, но у него близкие отношения с отцом… —
Николай приподнял ее за локти и языком провел по ключице. Дрожь от ее тела передалась ему, вызвав желание. — Для Кардена ты просто мешок денег. В духи достаточно добавить пару твоих гормончиков-феромончиков, и ни один Ален Делон не устоит.
— Поклянись, что у тебя никого, кроме меня, нет, изменщик несчастный.
— Ты же знаешь мое отношение к гигиене. И кто верит в наше время клятвам?!
— Я поверю. Куда мне без тебя? — Наталия обняла его за шею и чмокнула в нос.
— И представь, как гнусавый через десять лет храпеть будет рядом и воздух портить, вместо того чтобы утром и вечером доказывать свою кобелиную сущность.
— Не нужна мне кобелиная сущность! У меня кровь в жилах стынет, когда тебя нет рядом. Я хочу каждое утро просыпаться у тебя на руке... Ты просто козел непонятливый!
— Не скажи, кума, а как по ночам Коломбина, то бишь Наталия, ворочаться будет…
— Мне глаза мгла черная застилает, когда представляю, что ты говоришь «о другой гигиене»... Зачем ты мне все сломал? Жила как все... Беда ты моя, бедушка!
— Жизнь и у тебя одна. Только я «уже», а ты «еще». У счастья срок есть, но разный он у нас.
— Не смей так говорить. Я хочу с тобой умереть вместе...
Такой ночи у них не было никогда. Наталия была безудержна. «Неужели она просекла его измену и хотела доказать, что он теряет воспитанницу, которая все его уроки усвоила на “отлично”?..»
Первая мысль, которая пришла Николаю, когда он проснулся: «А может, двоеженство не так уж и плохо? Мусульмане не дураки».
Он не пошел на работу. Телефон звонил непрерывно. Наконец Николай не выдержал и взял трубку.
— Ну ты чего? Мы же договорились. — Это был Сергей.
— Я не один. Сегодня не могу.
Наталия нагишом суетилась на кухне. Николай подошел сзади, повернул ее к себе, протяжно поцеловал в оба глаза. Они были мокрые.
— Что случилось?
— У тебя кто-то есть...— Она зарыдала. Потом жестко и отрешенно сказала: — Дурак ты, хоть и старый… Ванную убирать после посещений надо!
Завтракали в тишине. Оба молчали. Неожиданно Наталия резко поднялась:
— Проводи меня. Посуду сам помоешь? Или тебе уже моют? Дура я... Дура!
Это был конец. Ожидаемый и такой грустный. Николай вернулся, сел на диван и закрыл глаза.
Сердце щемило. «Финита ля комедия. Чего просили, то и получили».



7

Словения...
Какая это была чудесная поездка! Быть может, лучшая в его жизни. Сказочно красивая, ухоженная страна, обретшая независимость после распада Югославии. В один день можно побывать на альпийском лугу, адриатическом побережье и в горах. Когда подлетали к аэропорту Брник, почти задевая крыльями за склоны Альп, Николай повернул голову Наталии к иллюминатору.
— Смотри, как ухожена земля. В словенской школе, если у ученика дедушка или бабушка кметы, то есть, по-нашему, крестьяне, к нему и преподаватель, и все дети относятся с уважением.
Они сняли номер в пятизвездочном отеле «Grand Toplice» на озере Блед, жемчужине Балкан. Здесь сохранилась вилла Иосипа Броз Тито — бога Югославии на все времена. В расщелину между гор тысячи лет изливается чистейшая снежная вода. В озере плавают несметные косяки откормленных рыб, на берегу избалованные туристами белые и черные лебеди выпрашивают корм. Озеро можно обойти спокойным шагом за два часа.
Каждое утро два служителя на плоту собирают ветки и листья, которые на голубую гладь занес ветер. Огромные фильтры круглосуточно очищают воду, ее можно пить без опаски. На противоположном берегу — монастырь, построенный в XI веке, частично вырубленный в скале. Колокольный звон, перемешиваясь с криком чаек, несется над озером. Посреди него небольшой остров, куда можно доплыть на гондоле, на острове ресторанчик и костел. Словения — католическая страна. И чистота кругом — словенцы трудяги. И честные.
— Ты обратила внимание, что у гондол русские имена: «Нина», «Тамара», «Надежда»? А гондольеры понимают по-русски. Хочешь, я договорюсь, чтоб на самой красивой гондоле было написано крупно «Наталия»? — Николай положил руку на плечо любимой.
— Хочу, — с вызовом ответила Наталия. — Завтра на ней поплывем на остров.
Балкон их номера выходил на озеро. За три дня они посидели во всех ресторанчиках и кафе в округе. Перед сном Николай опускал деревянные жалюзи, чтобы в поисках еды в номер не залетели непуганые голуби. Так и не отвыкший за годы после спорта вставать очень рано, он первым появлялся на пляже. В хорошем темпе доплывал кролем до середины озера. С криками носились недовольные чайки, которым он мешал выискивать добычу.
На третье утро, раскинув руки, Николай долго лежал на воде и смотрел в небо. Плыли облака. Так уже было в Батуми, когда он прощался со спортом. Он всегда прощался с чем-нибудь или с кем-нибудь, что составляло важную часть его жизни... И самое страшное ожидало его — прощание с Наталией.
Николай набрал полную грудь воздуха и ушел на глубину. Коснувшись холодного слоя, он сильно оттолкнулся ногами и «столбиком» пошел кверху. По-прежнему кружились чайки. Мощным брассом рассекая гладь озера, он поплыл к берегу. За мускулистой спиной, показывавшейся из брызг, клином расходились две волны. Несколько утиных семеек безмятежно покачивались на них.
Николай вышел из воды, вытерся мохнатым полотенцем с надписью «Grand Toplice» и, зажмурившись, подставил лицо солнцу. «Наталия в постели смешно делает губы трубочкой, как рыбки в аквариуме, когда им не хватает кислорода. Девочка моя, солнышко мое красное... Впереди у тебя года и облака, счастливо живи всегда. А я, сколько смогу, буду беречь тебя. Только бы небо над тобой не хмурилось, да грозы не спешили смыть твою улыбку ясную...»
Каждый раз, когда он думал о своем и Натальином будущем, от ревности, в которой он не хотел себе признаваться, у него ныло сердце. Но сегодня Николай улыбался утру и самому себе: «Стихами заговорил».
— Вот так однажды ты уплывешь на другой берег и не вернешься, — сказала Наталия, когда он открыл дверь в номер. — Поцелуй меня, пока очи мои еще спят. Ты такой холодный! Я люблю тебя — мокрого и пьяного, больного и неверного...
— Я не смотрю на других женщин. Ты мне кислород перекрыла. — Николай присел на край кровати и положил голову на грудь Наталии. — Одеваемся… Пора на утренний променад вокруг озера, а потом завтрак на веранде с самой красивой… И, несмотря на молодость, такой умной...
— Обычная... Это ты меня такой сделал. А я всего лишь химико-технологический техникум закончила, оператором на заводе работала, потом замуж выскочила. Обычная я... Ты меня поднял. Как теперь падать буду? — Разобьюсь вдребезги, когда ты бросишь меня.
— Это ты меня бросишь, когда молодого встретишь.
На берегу у самой воды пара черных лебедей что-то выясняла.
— Ты собираешься здесь жить, когда выйдешь на пенсию? — спросила Наталия, когда они завершали очередной круг вокруг озера.
— Нет, буду умирать в России, просто хотел тебе показать, как и мы, в России, должны жить и работать. Словенский крестьянин в четыре утра встает. Ты видела их плодовые угодья вдоль автострады? Каждое дерево ухожено, и никто не сорвет абрикос. А плантации хмеля на километры тянутся, и каждая лоза подвязана.
Николай взял напрокат «Опель-Вектор» красного цвета.
— Знаешь, почему я выбрал красный цвет? — спросил Николай.
— Знаю. Красный и красивый от одного корня. Мужики увидят красный цвет, притормозят. Что же это за кобелино старый и седой, если с ним такая красотка едет?
— Ну, мать, комиссар Мегрэ супротив тебя — лох!
Они остановились у знаменитой на весь мир пещеры с понятным любому русскому названием «Постойна Яма». Им выдали суконные накидки, и на небольших открытых платформах электровоз повез их в тысячелетнюю глубь. Свешивались, в виде огромных сосулек, подсвеченные сталактиты и срастались с такими же разноцветными сталагмитами, поднимавшимися в виде столбов и тоже освещаемыми скрытыми светильниками.
— Им десятки тысяч лет, — сказал Николай, обняв за плечи Наталию, — представляешь, даже старше меня. В год лишь на маленькую долю миллиметра растут.
Они стояли в огромном купольном зале.
— А при чем тут Бетховен? — дернув за рукав Николая, спросила Наталия, прислушиваясь к немецкой речи, звучащей из динамика.
— В этом зале устраиваются концерты симфонической музыки. Играют Бетховена, Гайдна, Рахманинова, Шумана.
— Рахманинова не было, это ты сам придумал, — поежилась от холода Наталия.
— В таком величественном зале без нашего великого Сергея Васильевича, сотворившего «Всенощное бдение» — нонсенс!
— Ты мне про это не говорил... Я продрогла малость. — Она протянула руки. — Смотри, вся в мурашках. Согрей, а потом обучай... Отпусти меня или убей! Я не могу без тебя. Ты гад, зачем мучаешь меня?! Вот изменю тебе... — Наталия закрыла лицо руками.
Николай оторвал с силой ее ладошки, поцеловал каждый пальчик, подышал на них и стал растирать.
Когда вышли из пещеры, Николай заказал в кафе по «дублю» — двойной порции словенской водки «Вильямовки».
— Очень полезный напиток. Почти как наша «Посольская», только с грушевым привкусом. А водка, милая моя, должна иметь не привкус, а вкус. Это разные вещи! — Николай глазами показал Наталии на стакан.
— Давай поженимся. Ты никогда не пожалеешь. Все равно тебя никто так любить не будет... Если ты меня бросишь, я сопьюсь. Сам виноват, что научил меня пить водку. Женщин ведь не лечат от алкоголизма.
— Не брошу. Такое богатство беречь надо.
— И зачем я тебя встретила?! Ну что мне делать?.. Как жить?.. Ты врун, у тебя есть женщины.
По шоссе-серпантину ехали молча и неспешно.
— Полицаи здесь не наши, — сказал Николай. — Хоть словенский «дубль», что наш «полтинник», не дай бог, тормознут, ведь не откупишься.
Они припарковались у небольшого прозрачного озерца, от него наверх уходило ущелье — след сошедшего тысячи лет назад ледника.
— Пойдем вверх по ущелью сколько сможем, заодно и согреемся, — предложила Наталия.
— А не смогу, мне ведь не тридцать пять и даже не сорок пять?
— За меня держись, и не только в ущелье... Я сильная и выносливая. Ты еще удивишься, что' я могу, если не бросишь меня.
Наталия сняла платье и осталась в ярком, в огромных маках, купальнике.
— Смотри, там человек. — Она показала рукой.
На огромном камне, высотой не менее пяти метров, расположился обнаженный, даже не загорелый, а закопченный мужчина.
— Давай замажем, это наш, — негромко сказал Николай.
— Не ошиблись. — Мужчина снял очки. — Прошу ко мне, в опочивальню отшельника.
— Что мы, ящерицы? — Наталия тоже сняла темные очки.
— У меня складная лестница собственной конструкции, из титана. Отвернитесь, пожалуйста, я приведу себя в подобающий вид. Вообще-то я не люблю случайных знакомств, — сказал он, когда спустился, — и покидаю Престольную, чтобы никого не видеть. Но перед дамой такого экстерьера...
— Может, мне тоже одеться? Между прочим, я не Каштанка, — Наталия сурово посмотрела на «отшельника».
— Простите покорнейше за бестактность. Одичал... На камнях правила общения быстро забываются. В России сейчас люди моего уровня подготовки не нужны. Я астрофизик. Но когда нам перестали платить за поиск черных дыр, а жизнь моя стала сплошной черной дырой, бросил это черное дело. Пару-тройку подготовлю богатеньких отпрысков в вуз, получу ренту за использование докторских мозгов, семьдесят процентов семье, остальное мне. Уезжаю в недорогую страну с небольшой плотностью населения и в природных условиях улучшаю свою чакру... — Астрофизик посмотрел на небо. — Похоже, польет скоро. Советую вернуться. С удовольствием пригласил бы. У меня непромокаемая палатка собственной конструкции, но, увы, только на одну особь малой продольной и поперечной протяженности.
— Вот, видишь, люди улучшают чакру, а ты мою ухудшаешь. — Наталия прижалась бедром к Николаю. — Вот останусь и изменю тебе с ним.
— Я думаю, у него с психикой не все в порядке, — сказал Николай, когда они сели в свою машину. — Надо делом заниматься, а не обижаться на весь мир... —
Он обнял за плечи Наталию. — Мы пойдем другим путем, как заметил малоизвестный адвокат, но крупный политический деятель первой четверти двадцатого века. И обещаю улучшить твою и мою чакры.
Они гуляли по Порторожу, похожему на все европейские приморские курорты, — с главной улицей вдоль побережья, с отелями, казино и бесчисленными кафе и магазинами... Прошли мимо вписанного в склон отеля «Emona», стоящего в тридцати метрах от моря, и, обогнув стоянку лодок и яхт стоимостью от тысячи до десятка миллионов долларов, вышли на центральную площадь Пирана, игрушечного, старинного, вполне  итальянского городка с улицами шириной три метра. В них можно спрятаться от палящего солнца. В центре площади памятник композитору и скрипачу Джузеппе Тартини.
— У нас не знают об этом выдающемся музыканте восемнадцатого века. С него началась теория музыки.
— Ну, сел на своего конька! Я пить хочу, а не теорию музыки слушать. Представляешь, как на тебя все будут смотреть, когда ты с такой женой будешь везде появляться!
«А ведь она права. Зачем ей восемнадцатый век? Ей-то жить в двадцать первом. Кто тогда вспомнит о Тартини? И играть наверняка будут на электрических скрипках... Интересно, сколько школьников из тысячи знают, кто такой Амати? И кто из великой троицы “Амати — Страдивари — Гварнери” учитель, а кто ученик?»
Они выпили в кафе прямо на площади холодного белого вина, разбавленного водой, поднялись по мощеной улочке в старинный замок. С крепостной стены, возвышающейся метров на семьдесят над морем, были видны снующие по заливу яхты. На рейде стоял белоснежный лайнер. «И зачем Колумб открыл, что Земля — шар? Вот она, гладь морская, ровная, как вода в блюдце. Смотришь на плоское зеркало, и все ясно. Никаких проблем!»
— Отсюда неверных жен бросали, — сказал Николай, поцеловав в затылок Наталию.
— Меня бы не бросили.
— Это почему тебе такая привилегия?
— Я здесь бы с тобой жила.
— А околел бы по старости твой друг? Или перестал выполнять обязанности?..
— И я тоже, — Наталия лизнула друга в нос. — Хочешь, чтобы я к астрофизику на камень залезла?!
— Я хочу, чтобы ты была счастлива — и сегодня, и завтра, и послезавтра, и даже когда меня не будет... А вообще, я люблю тебя больше, чем себя.
— Ну и женись на мне. Знаешь, какие хохлушки жены! Лучше не бывает!



8

Понемногу Николай стал приходить в себя.
«А может, не надо было с Наталией рвать? В конце концов все само бы решилось... Какое право у него ломать ей жизнь? Как быстро все пронеслось... С Наталией поздно, с Инной было рано, с Ириной незачем. А все посередине — так, случайности».
Николай встал, открыл холодильник и достал бутылку «Посольской». Он выпил полный стакан. Через пару минут сердце стало отпускать. «Не слишком ли часто таким образом стал лечиться», — подумал Николай, взглянув на пустой стакан.
С Инной они познакомились перед самым отъездом на международные соревнования студенческих сборных трех столиц: Берлина, Праги и Москвы. Всех спортсменов собрали в горкоме комсомола, представили руководителя команды и сопровождающего из известного ведомства. Секретарь горкома сказал, что перед отъездом сборная в полном составе должна пойти в Третьяковскую галерею.
Гид — хрупкая девушка в очках и с пышной пепельной косой — представилась и сразу повела их к
картине «Явление Христа народу». Девушка была в розовой нейлоновой кофточке с кружевами и в длинной черной юбке, из-под которой виднелись тонкие лодыжки. Ему показалось, что бедра были широковаты для ее конституции. Николай, нахмурив брови, всячески демонстрировал предельное внимание. В следующем зале он спросил:
— Скажите, а правда, что великий Ива'нов писал эту картину всю жизнь и сделал сотни эскизов?
— Я потрясена эрудицией спортсмена. Вы даже ударение в фамилии художника сделали правильно.
— Можно ли получить консультацию по иконописи второй половины семнадцатого века в индивидуальном порядке?
— Можно, но только поверхностно, моя специальность — художники-передвижники.
Николай дождался ее у служебного входа.
Они шли по набережной. Смеркалось. Когда остановились, разглядывая афишу у кинотеатра «Ударник», Николай притянул ее к себе.
На следующий день Николай с букетом опять встретил Инну и сказал, что уезжает в Берлин на соревнования. Она пожелала победы без травм и, привстав на цыпочки, поцеловала его в щеку.
— Я всех уложу! — вырвалось у него.
В Берлине их разместили в студенческом общежитии. В каждом номере на двоих был душ, туалет, небольшая кухонька с холодильником и плитой. Его соседом оказался Сергей, с которым они учились на одном курсе и вместе тренировались. Тот выступал во «втором среднем»[12], а Николай — в «полутяже»[13].
— Чех вполне приличный. Я его на тренировке видел. Колотушка у него длинная и неслабая, но любит «вторым»[14]. Молоти сразу, — сказал Сергей утром перед боем.
Первый бой Николай выиграл по очкам с двумя нокдаунами.
В Москву Сергей и Николай приехали с большими вазами из богемского стекла. В воскресенье Николай вручил Инне приз. Если позволяла работа и соревнования проходили в Москве, Инна ходила болеть за Николая. Она стала разбираться в терминологии и громко кричала с трибуны: «Коля, я здесь, “первым-первым!”»[15].
В сентябре на первенстве Москвы в полуфинале Николай выиграл нокаутом в третьем раунде. Когда он вышел из раздевалки, левая бровь его была заклеена пластырем, из носа сочилась кровь, правый глаз заплыл. Инна вынула платок и приложила к глазу Николая. Подошел Сергей с барышней. От Сергея сильно попахивало спиртным. Он проиграл в четвертьфинале и пришел поболеть за друга.
— Народ в ужасе, всех кладешь, как кегли, — Сергей повернулся к Инне. — С таким талисманом и я бы мог. — Он обхватил блондинку за шею. — Валим отсюда, здесь чемпионов лечат, а мы с тобой, подруга, зрители...
Инна, опустив платок, молча смотрела на Сергея.
...Родители уже спали. Инна уложила Николая в своей комнате, сделала компресс и, не раздеваясь, легла рядом. Николай провалился в сон.
Когда открыл глаза, голова гудела, правый локоть горел. В самом конце второго раунда он поймал два тяжелых прямых и «поплыл». Если бы не гонг, неизвестно, чью бы перчатку подняли. «В зале была Инна. Может, и впрямь прав Сергей: она его талисман?»
На подушке лежала записка: «Лежи тихо, пошла в аптеку». За дверью родители Инны говорили о нем. Отец Инны, известный в Москве профессор-уролог Кацман, благоволил к Николаю. Он был далек от спорта, и высокий, хорошо сложенный атлет с «приличными мозгами» вызывал в нем добрые чувства.
— Очень достойный русский парень, заканчивает приличный институт, мужик настоящий. Любит Инночку, и она влюблена. Что еще нужно! Сколько я знаю весьма влиятельных людей, у которых еврейские жены. Дети красивые родятся, а разрешат отъезжать, по матери они евреи, — говорил профессор.
— У тебя все просто и главное — «отъезжать». Его мать делопроизводитель в домоуправлении с зарплатой, на которую тебе не купить носки и галстук. Инна говорит, она разбирается в живописи, музыке и литературе, как специалист. Не странно? Живут втроем на одиннадцати метрах в полуподвале, а Коля знает, кто такой Доницетти и кто написал «Сагу о Форсайтах».
— На что ты намекаешь? Ну мало ли обстоятельств... Сейчас другие времена!
— Инна бывает у них дома. Его мать очень красивая и умная женщина — и... домоуправление. Что-то здесь не так! Зачем Инну ввергать в пучину проблем? Пока он начнет деньги приносить в дом, ты их будешь всех содержать? А Инна утром икру паюсную на французскую булочку с маслом вологодским намазывает.
— Ну, как знаешь. Икра вредна для еврейских женщин, склонных к полноте и диабету. Это чистый холестерин. Родит, ляжки с кровати будут свешиваться... Смотри, поломаешь жизнь дочери! Она тебе, да и мне не простит. В конце концов, она дочь наша!
Николай лежал молча. Родители ушли. Инна вернулась. Она не пошла на работу и до вечера не позволяла ему вставать, кормила геркулесовой кашей с изюмом и периодически ложилась рядом, не позволяя никаких активных действий.



9

Вспомнилось, как он в спорт попал. Николай налил еще полстакана и выпил разом.
...С Юркой с соседнего двора они на пару с «писками» ходили. Это толстые американские бритвы в обоймах, к которым припаивались два кольца. «Писки» надевались на указательный и средний пальцы. Один из участников операции подходил к женщине с сумкой, спрашивал, как пройти куда-нибудь. Пока женщина объясняла, второй резким движением перерезал ручки. Сумка падала, стоящий сзади ее подхватывал, а задающий вопросы с криками «ой-ой!» убегал в противоположную сторону.
После второго привода в восьмое отделение милиции участковый посоветовал матери отвести двенадцатилетнего оторванца в клуб «Каучук» на Плющихе. Там его записали в кружок авиамоделирования.
Преподавателю понравился немногословный мальчишка, который круглый год ходил в одной курточке, перешитой из гимнастерки, и ботинках на босу ногу. По его настоянию Колька получил бесплатную путевку в заводской пионерлагерь на три смены.
Физкультурник Лев Сергеевич Сергеев, довоенный чемпион Вооруженных сил по боксу в тяжелом весе, собрал желающих заниматься с ним. Записалось человек пятьдесят. Каждый день он поднимал их в шесть утра. В любую погоду — кросс три километра, купание в реке, полчаса бой с тенью между деревьев, скакалка и отжимания. Днем спарринги — в настоящих перчатках, между деревьями. Через неделю осталось шестеро упорных.
Перед отъездом Лев Сергеевич дал Кольке рекомендательную записку к известному тренеру общества «Динамо».



10

…В голове была сумятица. Мелькали даты, лица, вокзалы.
Когда у мамы обнаружили холецистит и диабет и понадобилось специальное питание, Николай устроился на овощную базу. Три раза в неделю он ходил разгружать вагоны по десять рублей за выход. Пришлось пропускать тренировки. С Инной они встречались все реже и реже. Однажды она пригласила его на концерт Лемешева. Инна была возбуждена и грубила. После концерта и произошел этот дурацкий спор, они потом не виделись больше месяца. Сергей тоже исчез. Как-то он позвонил:
— Старик, извини, я тут с батей повздорил. Он достал для твоей матушки какой-то заграничный препарат, просил передать.
Отец Сергея, генерал-лейтенант, служил в Генштабе на какой-то очень важной должности в Московском Военном округе. У него был глубокий шрам на правой стороне лица. Когда он говорил, сильно дергалась изуродованная щека и искажались некоторые слова.
Генерал любил Николая и всячески приветствовал его дружбу с сыном.
— Олуха моего из института давно бы отчислили, кабы ректор не воевал на одном фронте со мной. Женить балбеса — так какая приличная за него пойдет?.. В армию?.. Чтоб до лампасов дослужиться, надо комарье и мошкару в тундре пяток лет покормить. — Генерал встал и достал сигареты. — А ему мать на день рождения перстень дарит. Наденет, паршивец, — из дома выгоню. В спорте у него не получается, а ему девицы уже с утра звонят.
Генерал давно замечал, что его младшая дочь Людмила краснела, когда появлялся Николай. Она заканчивала десятый класс и собиралась поступать в институт иностранных языков. Людмила играла на аккордеоне, отец ей подарил трофейный «Weltmaster», тогда большая ценность.
В субботу Николай зашел к Сереге взять новую спортивную амуницию, которую тот получил на двоих, пока Николай таскал мешки на базе. Сереги дома не было. Генерал пригласил гостя за стол, что, как всегда, было далеко не лишним.
— Ты, я слышал, на Целине четыре месяца отпахал?
— Сначала на сене, потом пшеницу грузили. А до
октября просо на самоходке убирал, до самых заморозков.
— Я ведь, Колян, сын крестьянский. Знаешь, как в армию попал? В империалистическую отец в «брусиловской мясорубке» пропал. С ночного вернулся — я подпаском был — дом с мамкой и живностью сгорел; у тетки жил. Когда восьмой год стукнул, гражданская шла полным ходом... Меня красные и подобрали. Так что, Колян, я натуральный крестьянин, хоть все академии и фронты прошел. — Генерал помолчал. — До сих пор ничего лучше запаха ночного сена не знаю. В войну мне по ночам стог или скирда снились... Ты разницу знаешь?
— Знаю. У меня прадед тоже крестьянин.
— Уважаю! Может, во мне председатель передового колхоза погиб. А Сергун, внук крестьянина и крестьянки, на курорте с подругой на батькину зарплату мошонку опорожняет. Могу поспорить, он не знает, что пшено из проса получается.
— Я тоже не знал, пока за руль самоходки не сел.
— Вот... Народ опомнится и перестанет поганить землю-кормилицу. В отставку выйду, у земли родимой за всех прощения просить буду... Ты, Колян, жену выбирай из крестьянского рода, — генерал хитро улыбнулся и положил руку на плечо Николая. — Еще не присмотрел? А то в сваты попрошусь. Знаю, на тебя кое-кто поглядывает. Глядишь — породнимся. У тебя будет тесть-генерал, а у меня еще один… — генерал вздохнул, — нормальный сын. Может, рядом с тобой и мой фармазон образумится.



11

Николай встал, прошелся по комнате. Слегка покачивало. Он посмотрел в окно. Вспомнился институт.
Спортсменов опекал проректор по учебной работе. На распределении он тихо и властно сказал Николаю:
— Иди, куда говорят умные люди.
Николай получил распределение в суперсекретный почтовый ящик в подмосковном Калининграде. Серегу оставили в аспирантуре, его мать дважды навещала ректора. Генерал в длительной командировке был.
Со спортом было покончено. На работу Николай теперь ездил на электричке с Ярославского вокзала. Как-то мать сказала:
— Таня уже взрослая девушка. Она стесняется при тебе раздеваться. Хватит на сон грядущий кресло раздвигать... Ты взрослый мужчина...
Николай снял комнату в дачном поселке «Строитель», рядом с предприятием, и на работу ходил пешком. Преподавал теоретическую механику в вечернем машиностроительном техникуме, где учились сотрудники предприятия. Они все были взрослыми людьми, и их называли не «учащимися», а «студентами».
Когда привозил матери деньги, спрашивал, не звонил ли кто.
— А ты сам бы позвонил.
— Да нет, я так, вообще, — делал безразличный вид сын.
После работы, когда не было занятий в техникуме, он бегал кроссы по проваливавшемуся снегу, таскал по участку тяжести. Комната его почти не отапливалась, и в морозные зимние дни на подоконнике замерзала вода. Николай спал на кровати без матраца.
Хозяйка Мария Семеновна была удивительной старушенцией. Круглый год она ходила в теплом нижнем офицерском белье и изъяснялась на языке Молдаванки, о которой Николай узнал из поразивших его одесских рассказов Исаака Бабеля о Бене Крике.
Спустя неделю после того, как завез Николай свой скудный скарб, уместившийся в спортивной сумке и старом фибровом чемоданчике, он услышал со двора:
— Бандитская морда, кобель бесстыжий, чтоб еще ноги твои топтали мою грудь уставшую! Иди к своим потаскухам, пусть они тебя харчуют и яйца облизывают. Ты заразу принести хочешь? Ко мне интеллигентные люди заходят посоветоваться.
Николай отодвинул занавеску. У калитки, облизываясь, сидел совершенно черный кот со сломанным хвостом. Мария Семеновна подметала крыльцо и громко выговаривала блудливому.
Теперь, когда Николай появлялся на Арбате, мама давала ему журналы и книги. Сидя на кровати, он допоздна читал Ремарка и Хемингуэя, Горького и Мопассана. «Дело Артамоновых» на всю жизнь осталось его любимой книгой. Его поразили эпопеи Шишкова, Шолохова, дю Гара. Ему снились дурацкие сны, как Гришка Мелехов спасал Ибрагима, а Прохор выкрал Аксинью. «Сколько же он упустил!» — часто думалось ему на холостяцком ложе.
Как-то вечером хозяйка постучала в комнату Николая и протянула полную розетку с черничным вареньем:
— Коля, вы часто уезжаете в свои командировки. Я тихо догадываюсь, где вы работаете. Как посмотрите, если пустить еще одного постояльца? Мне хоть ночью крикнуть будет кому, пока начнут насиловать. А если их будет несколько, я могу не справиться. И здоровья уже нет, и, простите за откровенность, квалификация уже не та... Зачем этот позор на старости лет — пойдет слух по поселку, мне это надо?! Вдруг найдется ухажер с серьезными намерениями, а у меня реноме подгажено.
— Мария Семеновна, а при чем тут я? Вы хозяйка.
Ровно в восемь старуха встретила Николая у калитки.
— Уже сидит. Это не то! Гляньте сами на это мужское недоразумение. Лучше уж кот-блядун, он хоть ноги греет.
На стуле расположился мужчина в сером ратиновом пальто, на коленях он держал пыжиковую шапку-ушанку. Николай поздоровался и стал в дверном проеме.
— Ну так, значится. — Мария Семеновна села на табурет. — По оплате договорились. Мы бы с Колей хотели знать про ваши интересы, образование и связи.
— Я доцент, преподаю высшую математику и начертательную геометрию. Холост. Платить буду аккуратно. Что еще нужно сообщить? — Мужчина недоуменно смотрел на хозяйку.
— Видите ли, молодой человек, у нас приличный, в некотором роде, я бы сказала, благопристойный дом. Гигиену чтим и случайных гостей не принимаем. Конечно, хорошо, что вы скрытный человек, — значит, из приличной семьи. Я сама не люблю на всех перекрестках делиться своей родословной. Теперь по дислокации. Вы будете занимать комнату при кухне, а Коля перейдет сюда.
— Позвольте, я старше и плохо переношу холод.
— Видите ли, уважаемый товарищ доцент, мы с Колей уже давно договорились, и у нас такой возраст, что ни он мне, ни я ему — не угроза. Человек он проверенный, и, я даже бы сказала, чересчур скромный. Но это между нами!.. Поверьте, я знаю жизнь! А если вы займете эту комнату, которая не запирается от моих апартаментов, то кто знает, как посмотрит ваша семья, если дело дойдет до алиментов?
Марии Семеновне, земля ей пухом, тогда было шестьдесят четыре. Когда доцент ушел, она принесла настойку «крапива на спирту», которую сама делала.
— Если бы я была еще в силе, — и поверьте, Коля, в молодости, да и в зрелости я не отличалась разборчивостью, — и десять лет находилась бы одна на необитаемом острове, все равно б в его сторону не взглянула.
Доцент больше не приходил, а Николай остался в своей каморке при кухне. Вечерами хозяйка приходила с черничным или клубничным вареньем, поговорить. Они толковали о жизни, о книгах, попивая чаек. Мария Семеновна уже не первый раз интересовалась, почему не видит его гостей, желательно противоположного пола. Как-то она заговорщически сказала:
— Напротив живет особа, недурна собой и может составить интерес. Она при хорошем материальном благополучии и спрашивает: зачем вы так нещадно умеряете плоть? Познакомьтесь, а вдруг искра проскочит. Или хотя бы для обоюдного здоровья. Поверьте, в ней есть азарт. Она очень образованная и чистоплотная женщина.
— Я думал, все хозяйки против гостей, — отшутился Николай.
Но все же морозным зимним вечером он пришел из техникума не один. Студентка третьего курса с победным именем Виктория и бюстом, который вызывающе опережал при ходьбе свою владелицу, напросилась на индивидуальную консультацию. Ей так хотелось поглубже вникнуть в законы механики Ньютона!
На занятиях, к которым Николай основательно готовился, Виктория садилась в первом ряду и выставляла из-под стола стройные ноги. Демонстрируя предельное внимание и поймав взгляд преподавателя, она артикулировала сочными некрашеными губами: «Надо же... вот никогда бы не подумала...» Могущество шестого размера, с трудом удерживаемое бюстгальтером, через глубокий вырез полупрозрачной кофточки просилось на волю. А когда она наклонялась к тетради, богатство это колыхалось и мешало ее руке увековечить на бумаге очередную формулу.
Николай открыл калитку и пропустил даму вперед. Мария Семеновна отбивала скребком заледеневшее крыльцо. Хозяйка бросила из-под платка косой взгляд, еще сильнее застучала скребком и громко сказала:
— Кого ты привел, потаскун неугомонный?
Виктория остановилась и с негодованием посмотрела на Николая.
— Это не нам! — Он крепко держал барышню за рукав. — Туда смотри.
Девушка повернулась к террасе. Хозяйский кот, подняв сломанный хвост, озирался. Рядом сидела худосочная кошечка, явно не голубых кровей.
— Ничего приличнее не нашлось? Мог в санатории поискать... Там все-таки кормят. Что ты с ней будешь делать? Это же скелет и хвост. Куда потом твоих рахитов я пристрою? В грех меня перед отъездом на кладбище вогнать хочешь? — Мария Семеновна продолжала выговаривать, постукивая скребком.
— Хозяйка моя больно шутить любит! А так она очень добрая и, подчеркну, остроумная женщина. Только привыкнуть надо.
Николай угощал гостью болгарскими голубцами, подогретыми на керосинке, и красным болгарским вином «Гамза» — все это он закупал на неделю в ларьке у железнодорожной платформы.
В неотапливаемых хоромах при кухне, в которых так и остался Николай, очень было прохладно. И так неудобно на узкой кровати без матраца... Но неистребима тяга к знаниям — дважды в неделю после занятий в техникуме Виктория оставалась до утра. Когда в зачетной книжке против слова «теормех» появилось слово «хор», Николаю показалось, что интерес Виктории к продуктам из солнечной Болгарии поубавился. Возможно, владелица премьерного экстерьера стала присматриваться к преподавателю еще более сложного для женского понимания предмета — сопромата.
Слава богу, инженерные дисциплины в техникуме вели недавние выпускники московских вузов и, стало быть, путь к диплому радивой студентке был открыт.
Опытная Мария Семеновна сразу невзлюбила Викторию, но деликатно молчала.
В субботу Николай не поехал в Москву. Маму и сестру пригласила на день рождения с ночевкой родственница. Он, как всегда, встал рано, хорошо размялся, пробежал по лесу свою «десяточку» и на мангале за сараем грел воду в казане, чтоб обмыться.
Мария Семеновна громко разговаривала с котом:
— Ну что, опять намылился? Ты посмотри на себя, — в моей комнате большое зеркало! — шерсть клоками выдрана, последние полхвоста, того и гляди, отвалятся, как у сифилитика. Пора уже угомониться. Зайди в дом напротив. Там приличная девица, ангорских кровей. Ну, иностранка, из Европы. Тоже мне национал-патриот! Не в твоем вкусе, видите ли. Хватит уже борьбы с космополитизмом. Отвоевались... Сколько приличных загубили... А она ухоженная... не то что твои лахудры драные, помоечные. От них такое амбрэ, что у меня уши заворачиваются. Неужели для тебя гигиена вообще ничего не значит? Ты ведь живешь в приличной семье... К тому же у меня аллергия на запахи.
Николай понимал, что эта тирада была не только для кота.



12

Весна была ранняя и теплая. Занятий у Николая поубавилось, и он внял просьбе своей хозяйки оказать услугу соседке напротив — надо было закрепить электропроводку на террасе ее большого дома. Она была старше постояльца Марии Семеновны на семнадцать лет. После гибели в автокатастрофе мужа, известного журналиста-международника, жила одна — у них не было детей. Не стесненная в средствах, оставшихся от мужа, Ольга могла не работать. Свежий воздух Подмосковья, ежедневный массаж, велосипед и всякие премудрости, которым она обучилась за границей, вместе с природными данными, делали ее весьма привлекательной.
Вдова демонстрировала юному другу нестандартные познания и умения в различных сферах. Ну а наваристый борщ с чесночком, фаршированный перец или свиная отбивная на косточке, рюмка «Столичной» из хрустального графинчика и квашеная капустка с брусникой — до продовольственного ли тут ширпотреба из Болгарии?
Ольга играла на белом пианино и задушевно пела старинные романсы.
Под руководством столь содержательной и состоятельной женщины Николай осваивал особенности мужского поведения не только за столом. Но остаться, по совету Марии Семеновны, в двухэтажном доме с камином и с серьезным расширением прав и обязанностей, хотя бы на пять-десять лет, он не захотел. И причиной тому, помимо периодически возникающей тревоги за судьбу Инны, была одна ночная беседа. Деликатная Ольга однажды за ужином намекнула юному соседу, что мужчина — это не только мощный торс, аппетит и несокрушимое либидо, но и отношение к женщине, в том числе и в постели.
Этот удар ниже пояса Николай расценил как второе поражение подряд. Вспомнив слова своего тренера, что мужчина не тот, кто никогда не проигрывает, а тот, кто держит удар и извлекает уроки из поражений, он опять стал постоянным клиентом в станционном ларьке.
Теперь вечерами за чаем он вновь слушал байки Марии Семеновны и представлял, что когда-нибудь и ему придется своим внукам поведать то, чему не внемлет молодость, — а зря. Мария Семеновна, видимо, знала, что произошло между соседкой и ее протеже, но виду не показывала.
Ни Инна, ни Сергей не подавали признаков жизни. Время, занятость и необычность обстановки, в которой жил Николай, делали свое дело.
Как спортсмену высокой квалификации, поддерживающему престиж института, Николаю ставили хорошие оценки, иногда даже заочно. Но он понимал истинную цену своему диплому. Привыкший за годы тренировок к труду и самодисциплине, он аккуратно восполнял пробелы в своей инженерной эрудиции.
Когда мать опять положили в больницу и лечащий врач сказал, что, помимо курса лечения и питания, еще нужен уход близких, Николай перевелся на работу в Москву, ближе к дому.
Всю жизнь вспоминал он два чудесных года в доме Марии Семеновны и особенно одну встречу. Однажды зимним вечером, когда редкие фонари еле-еле освещали самую длинную в поселке улицу Некрасова, по которой Николай наматывал свои километры, он увидел странную процессию. Впереди, с поднятым воротником, как-то боком, неуверенно, шел мужчина. Сзади семенили две женщины, обмотанные большими пуховыми платками. Пробегая мимо, Николай узнал в мужчине великого пианиста Рихтера.
— Святослав Теофилович, не беспокойтесь. Разрешите вас проводить. Вы, наверное, к Власенко?
Рихтер настороженно посмотрел на Николая, оглянулся на остановившихся женщин и кивнул. В конце улицы находилась дача Льва Власенко, лауреата Первого конкурса имени Чайковского. Всю жизнь Николай гордился, что судьба подарила ему право оказать маленькую услугу гению. В самые тяжелые и в самые светлые часы Николай ставил диск с записью Второго концерта Рахманинова в исполнении Рихтера с оркестром великого Евгения Мравинского.
У него был еще один кумир — Герберт фон Караян, которого, среди исполнителей Бетховена и Гайдна, как дирижера Николай считал первым.
...Мамины воскресные музыкальные вечера!
Мама убирала отслужившую свой век клеенку со стола — это был сигнал к празднику. А он снимал с этажерки синий старенький патефон довоенного производства и доставал с верхней полки шифоньера тяжелые граммофонные пластинки, которыми, после детей, мама, наверное, дорожила больше всего на свете. Пока Николай менял иголку в головке звукоснимателя и крутил ручку пружинного завода, мама выбирала из стопки пластинок очередную любимицу, протирала ее фланелькой и неприступным дикторским голосом объявляла: «Феликс Мендельсон-Бартольди. Концерт для скрипки с оркестром в трех частях. Сочинение шестьдесят четыре. Часть первая — аллегро мольто аппассионато, часть вторая — анданте, часть третья — аллегро мольто виваче. Дирижер Вильгельм Фуртвенглер. Солист...» Конечно, всех этих данных не было на этикетке в центре пластинки, и тем торжественнее звучал мамин голос. Зажав пластинку по краю между ладоней, Николай укреплял ее на диске и медленно поворачивал рычажок... И вот уже нет шифоньера, исчез абажур, исчезли стены нашего убогого жилища. А скрипка рыдает и зовет туда, где нет бесчестья и не стыдятся слез.
Ко дню рождения в домоуправлении матери подарили радиолу. А посетители, приходившие посоветоваться и просто поговорить, приносили необычному делопроизводителю номера дефицитных журналов «Новый мир» и «Иностранная литература», пластинки с записями Рихтера, Ойстраха, Гилельса.
Маму уважали все. Даже блатные обращались к ней за советом и не единожды предлагали свою опеку. К ней захаживал знаменитый артист Ростислав Плятт. Говорили, что сам начальник восьмого отделения милиции, гроза арбатского криминала, питал нежные чувства к этой женщине. Много лет спустя сестра рассказала Николаю, что однажды жена директора магазина «Консервы», который находился на углу Арбата и Спасопесковского переулка, передала с дворничихой сверток с женским бельем, ношенным, но в приличном состоянии. Мать не взяла подарок, сделанный от чистого сердца.
В день рождения мамы Николай приносил ее любимые белые розы. Цветы долго стояли в трехлитровой банке на подоконнике. Мама бросала в воду таблетку аспирина, чтобы продлить им жизнь, и говорила: «Красные розы восхищаются собой, а с белыми можно общаться. Они слышат меня».
Пили чай с маковыми плюшками. И всегда ставили пластинку со знаменитой «Голубкой» в исполнении Шульженко. Вечно темный полуподвал освещался солнцем, комната наполнялась морскими брызгами, и по вздыбленной волне неслись рыбацкие шаланды.
Однажды, после нескольких рюмок водки, мама упомянула, что знала одного приличного мужчину, который говорил по-испански. У ее детей были черные волнистые волосы.
Теперь по средам Николай встречал на перроне и провожал до калитки дачи Власенко самого Рихтера, который приезжал чаще один и только иногда с женой, известной камерной певицей Ниной Дорлиак. Спустя четверть часа после того, как за великим маэстро закрывалась калитка, со второго этажа раздавались первые аккорды. И вот уже исчезала темная улица, и Николай погружался в другой, каждый раз новый, неведомый ему мир, где нет правых и злодеев, счастливых и изгоев. Долго у забора стоял и слушал Николай. Сверху бледнолицая луна подмигивала: «Не забудь внуку рассказать, что тебе играл сам Рихтер». А когда в супружеском исполнении звучала песня Сольвейг, из-под калитки, казалось, выглядывал гном в полосатом колпаке.



13

Скоро Николай защитил кандидатскую и уверенно стал делать карьеру. Периодически возникающие романы, скорее похожие на длительные флирты, приучили его к мысли, что одиночество — это его диагноз. Экспериментальным путем Николай давно освоил культуру интимных отношений и был уверен в себе в любых ситуациях. Но о своих «поражениях» помнил.
Защита докторской прошла незаметно. Он стал профессором. Появились аспиранты и аспирантки. С одной из них, очень желавшей любой ценой защититься, Николай собирался встретить новый, одна тысяча девятьсот семьдесят девятый год в Терсколе. Аспирантка каталась на горных лыжах, и у него появился шанс «с пользой для здоровья», как говорила незабвенная Мария Семеновна, освоить новый вид спорта.
За день до отъезда маму забрала «скорая». С сестрой они дежурили у ее постели посменно. Около десяти вечера мама захрипела и, открыв глаза, тихо и спокойно сказала:
— За мной пришли.
Николай вызвал дежурного врача и сестру. Он помог раздеть маму. У нее было совсем молодое тело. Впервые в сознательном возрасте Николай увидел грудь, вскормившую его, и чресла, открывшие ему свет в этот несправедливый мир. «Где тот несчастный счастливец, который целовал эту грудь? Как распорядилась судьба мужчиной, которому хранило верность это тело?»
— Бери за края простыни с головы, а я — с ног, и вместе переложим на каталку, — сказала сестра.
— Я сам.
Николай легко поднял маму на руки, она была совсем нетяжелая. «Конечно, столько лет кефир да хлеб, откуда мог набраться вес?»
У лифта Николай приподнял простыню, поцеловал маму в лоб:
— Прости меня, мамуля. Я засранец!
Он вышел на улицу. На душе было пусто. «Вот и все. Как все просто. Только что была здесь, и уже нет. Мамуля моя дорогая, почему жизнь так неласкова была с тобой?»
Вспомнилось, как вечерами появлялся Леонид Семенович Фрумкин. Роскошный мужчина, директор обувной фабрики, захаживал к ним в полуподвал. От него пахло дорогим одеколоном, он снимал очки в золотой оправе, клал их на стол и рассказывал о новых фильмах и спектаклях. Потом просил Кольку сбегать в знаменитую арбатскую «Диету», что на углу Плотникова переулка, купить двести грамм «любительской». Он давал непомерно большую сумму, на которую можно было купить все триста грамм пахнущей на весь переулок колбасы. Сдача была Колькиным бонусом.
Однажды он послал Кольку в гастроном, знакомый каждому москвичу, на углу Арбата и Смоленки. Когда Колька вернулся, Леонида Семеновича не было. Рядом с кроватью стоял чемодан. В нем было десять пар модельных женских туфель, пошитых на заказ. Спустя много лет сестра сказала, что Леонид Семенович приходил свататься. Мама так ни разу и не надела подаренные туфли. Однажды на каком-то очередном семейном торжестве, которые любила устраивать сестра, Николаю показалось, что на Татьяне были туфли из того чемодана.
Леонид Семенович приехал на похороны с огромным букетом белых роз. Он протянул сестре увесистый конверт.
Целый год Николай ловил себя на мысли, что хочет набрать мамин номер телефона. С ее уходом он все чаще обращался мыслями к загадкам человеческой судьбы. Почему и как привела она яркую и талантливую женщину в домоуправление? Кто был их с Таней отцом? В семье это никогда не обсуждалось.
Все ушло в небытие вместе с ней, считавшей своей любимой книгой «Сагу о Форсайтах» и обладавшей абсолютным музыкальным слухом, не ответившей на внимание нескольких достойных мужчин. Больше всего Николай жалел, что мама не дожила до времени, когда он мог бы купить ей маленький домик на берегу Оки, привезти туда ее любимые книги и пластинки. Часто ему думалось, что его нескладывающаяся личная жизнь — отзвук каких-то неведомых ему событий.
Он вспомнил, как однажды мама сказала: «Все в жизни будет: и ноги длиннее, и сутки без ночи, и дождь, когда солнце светит. Но если встретишь ту, которой поверишь до конца, и она тебе поверит, — не упусти... Никого не слушай, только знака с неба дождись, чтоб не ошибиться!.. Такое только раз, и то не у всех, бывает».



14

В антракте на концерте Гарри Гродберга, всемирно известного органиста, одного из лучших интерпретаторов Баха, Николай увидел Инну. Она изрядно пополнела. Широту бедер не скрывала даже черная юбка с редкими продольными серебристыми полосками.
— Это мой муж...
Мужчины молча раскланялись.
— ...Моих уже нет. Зайдем после концерта к нам, — предложила Инна. — Если помнишь, тут рядом.
У Николая после концерта было приподнятое настроение. В подъезде ничего не изменилось.
— За знакомство, — муж Инны налил в большие бокалы вина.
— Спасибо, мне что-нибудь покрепче.
— Без проблем, — муж достал коньяк.
Разговор не клеился. Инна суетилась за столом, открывая разные банки с вареньем, доставала конфеты, печенье. Бегала на кухню и появлялась то в переднике, то без него.
— Инна говорила о вас. Вы тоже физкультурник.
— Главным образом, в прошлом, — Николай усмехнулся.
— Коля был чемпионом студенческих игр в Берлине, — вмешалась Инна.
— Ну не игр, а всего лишь матчевой встречи студенческих команд трех стран, — поправил Николай. — Пожалуй, поздновато. Рад был познакомиться.
— Я провожу тебя... Уберу, когда приду! — Инна повернулась к супругу.
— Почему ты тогда отступился? — спросила она на лестнице, резко повернувшись и встав вплотную к нему так, что касалась бюстом.
— А что я тебе мог предложить? Талоны на спорт-питание? У меня даже кровати своей не было. А у твоего отца запонки дороже всей нашей мебели, одежды и моей спортивной амуниции с амбицией в придачу.
— Папа очень хотел, чтобы мы поженились... Я так любила у вас бывать. Мы с Сергеем и года не прожили. Оба «шуровали», он по привычке, я в отместку ему и тебе... А сейчас все спокойно, муж — завкафедрой в МИФИ. Преподает физику элементарных частиц; протоны и нейтроны — все, что его интересует. Иногда только на концерты ходим... Я практически свободный человек. — Она взяла Николая за руку.
— А я нет!
— У тебя кто-то есть?
— Просто не нужно начинать! — Николай убрал свою руку.
— Какой ты стал! Зря... Мы ведь не чужие были! Просто так жизнь распорядилась.
— Ну и правильно, зачем перечить судьбе.
— Ты стал фаталистом? — Инна грудью коснулась Николая.
— Думал, что стал лучше понимать жизнь, а сейчас чаще сомневаюсь.
— Поцелуй меня.
Он взял руку Инны, наклонился и коснулся запястья губами. Духи были незнакомые.
На следующий день Николай позвонил аспирантке-горнолыжнице и, объяснив причину своего молчания, твердо пообещал, что готов пройти под ее руководством десятидневный ускоренный курс начинающего горнолыжника.
Поначалу они разместились в разных номерах. Через день Элеонора Потемкина засиделась у него в номере и, без промежуточных условностей, осталась.
Наутро Николай после душа вышел в одних трусах:
— Первое занятие, надеюсь, прошло успешно, товарищ тренер. Можно, я буду обращаться к наставнику по имени — Лоренция...
— Очень поэтично, ко многому меня обязывает. Видимо, придется мастерство доказывать не только на спуске с горы... Тем более, такому многостороннему мужчине!
Лоренция была из состоятельной и интеллигентной семьи. В детстве она занималась в музыкальной школе и фигурным катанием. Но прагматичный подход к жизни привел ее в Московский авиационный институт.
Она перебралась окончательно к нему в номер и навела там образцовый порядок, это понравилось Николаю. А перед сном не забывала ставить на окно два стакана кефира.
Весь второй и третий этажи известной всему горнолыжному люду гостиницы «Иткол» занимала женская сборная страны. Мастера спорта вторую неделю «топтали гору». Это трудоемкая и малоприятная процедура, во время которой все «сборницы», невзирая на титулы, методично трамбовали снег на трассе, укрепляя снежный пласт и мышцы ног.
Горнолыжницы — народ добросердечный и открытый. В горах худшие качества человеческие не выставляют напоказ. Горы не любят суеты и неискренности. Девочки, привыкшие к постоянным и долгим сборам в далеко не всегда комфортабельной обстановке, искренне радовались появлению новых лиц.
На четвертом, «неспортивном», этаже жил балагур и кладезь неприличных анекдотов Саша Ильин. Профессиональный музыкант и даже лауреат международного конкурса флейтистов, Саша был другом старшего тренера сборной Талия Монастырева, заботливого и строгого отца команды. Талий был известный авторитет в горнолыжном мире, за строгость и принципиальность его величали «Монастырь».
Талий ревностно следил за нравственностью своих подопечных, которых он называл «курицами».
Саша приехал лишь на пару дней раньше Николая с Лоренцией, но уже успел большинству девочек предложить любовь и ласку. Он не обижался на свою невостребованность и горным воздухом восстанавливал здоровье, подорванное во время гастролей. Целый год Ильин входил в оркестровую команду примы советской эстрады Людмилы Зыкиной. Ее гонорары по тем временам были бешеные, поговаривали, что к ней питал нежные чувства сам премьер Косыгин. Чтобы попасть в ее команду, надо было не только прилично играть, но и отстоять не менее двух лет в длинной очереди претендентов. После гастрольного сезона Саша купил кооперативную квартиру и, по настоянию Монастыря, поехал в горы дать отдых перетрудившейся печенке.
Музыкант и Николай сразу подружились. Каждое утро Ильин выходил на балкон с инструментом. Известные эстрадные и оперные мелодии, джазовые композиции в исполнении настоящего мастера радовали обитателей гостиницы и молчаливые горы. А после ужина, когда вся сборная, задрав ноги, одеревеневшие от молочной кислоты, дремала в холле, Лоренция садилась за расстроенное пианино; рядом становился Ильин.
Иногда Лоренция брала гитару, у нее было неплохое меццо-сопрано. Привыкшие к коллективной дисциплине и саморазвлечениям, «курицы» дружно и с удовольствием пели.
«Что может быть лучше для музыкантов, чем играть для благодарной, уважающей чужой труд публики». Видя, как самозабвенно девочки слушают, Николай подумал, что, пожалуй, музыка и спорт — это две из немногих сфер человеческой деятельности, где талант может проявиться только через ежедневную многочасовую пахоту.
Учеба на трассе спуска у Николая не шла. Дважды он съехал с горы на пятой точке и оставил затею обучаться. Это был не его вид спорта. Лоренция на самой нижней и пологой горе учила Сашу, но тоже без видимых успехов. Музыканта тяготило, что даже в шутку он не мог намекать инструктору на постель.
Николай один гулял вдоль рыжих нарзановых протоков, думал о своем одиночестве, вспоминал маму, ринг и — все реже — Инну.
Саша упросил Монастыря отпустить с ним на полдня чемпионку страны по скоростному спуску Алю Иванову, красавицу не только на трассе. Чемпионке-горнолыжнице, похоже, тоже приглянулся чемпион флейты.
Втроем, на рейсовом автобусе, они поехали в шашлычную, которую порекомендовал Монастырь. Всю дорогу Саша рассказывал неприличные анекдоты из жизни лабухов. Поездка оказалась неудачной — шашлычная не работала уже полгода. Мечтающие хотя бы о макаронах с бараньими котлетами, от которых постоянно болели животы, они вышли из автобуса. В фойе гостиницы Саша как-то незаинтересованно простился со спутницей. На ее лице было гордое непонимание.
Вечером Монастырь перед традиционным спектаклем объявил, что весь «курятник» — а если гости желают, то и они — следующие двое суток проведут на высоте 2500 метров. Там в кафе «Ай» есть спальные нары. Девочки будут заниматься общефизической подготовкой в условиях разряженного воздуха. Это повысит гемоглобин «куриц», а гости могут любоваться Эльбрусом — самой высокой вершиной Европы».
Саша и Николай стояли на балюстраде около кафе и смотрели, как солнечные лучи ласкали двугорбие Эльбруса.
— Знаешь, почему я люблю горы и безразличен к морю? — спросил Саша и, помолчав, глубоко вздохнул.
— Ну и почему? — Николай цокнул языком.
— Море — для всех и ни для кого конкретно, а горы для каждого в отдельности. Ты хоть и пылинка в горах, а чувствуешь себя личностью, да и суеты нет.
— Глубокая мысль. Ты прямо Спиноза.
— Нет, я без шуток. На море — флирты, а в горах — любовь.
— Согласен. А ты знаешь, как с балкарского переводится «Эльбрус»? — спросил Николай.
— Как? — Саша посмотрел на гору.
— «Девичья грудь», — Николай положил руку на плечо музыканта. — Когда-нибудь я расскажу тебе, как судьба меня свела с великим Рихтером, причем лично!
— Такие рождаются раз в сто лет. Может быть, в двадцатом веке только Владимир Горовиц еще. И, пожалуй, Рахманинов, как пианист, тоже рядом. Но техника записи и воспроизведения была другая, а живых свидетелей не осталось, — задумчиво сказал Саша. —
И все трое родом из России... Представляешь, Рихтера не хотели принимать в консерваторию. Великий педагог Нейгауз разглядел гения. А потом, когда Рихтер стал Рихтером, он пришел в Моссовет и сказал: у Нейгауза не будет квартиры — у вас не будет валюты, которую я привожу. И как миленькие — дали, засранцы.
— Счастье, что два великих встретились... Рахманинов — дважды гений. Его Второй концерт — вершина, Эверест. По крайней мере, для меня первые три места, если в спортивной терминологии: золото — рахманиновский Второй концерт, серебро — Первый концерт Чайковского, бронза — концерт Грига, кажется, единственный у него. Я понимаю, гениев нельзя по ранжиру выстраивать... Я где-то прочитал, что исполнение Горовицем рахманинского Второго концерта считается эталоном, — сказал задумчиво Николай. — ...А ты чего сбег от чемпионки? Аля, по моему представлению и накопленным наблюдениям, хороша не только на спуске с горы.
— Испугался... Когда ехали обратно, я ей на бедро руку положил. А там — рельса. Она меня в койке одной ногой, как удав, задушит. Невосполнимая потеря для советской, да и... не будем скромничать, мировой музыкальной культуры. А руки у нее из шпалы сделаны. Понял я, что спорт и музыка в одной кровати — это нонсенс... Я второй раз в горах. Мне эти лыжи на дух не нужны. Во-первых, за пальцы, губы и легкие боюсь — без этого я никто, а во-вторых, скорость — это не мое. Я подумать люблю... Пошутить на скабрезную тему... А тут вмажешься — думалка одна с горы скатится вместе с шуткой.
— Ты женат? — неожиданно спросил Николай.
— Со мной ни одна приличная жить не будет. Блядун я по жизни и музыкант по призванию. В семье только обедать могу, и то, когда денег нет... А ты?
— Не получается.
— А Лоренция?.. По-моему, она надеется.
— С ней все слишком по-домашнему.
— Мудило-мученик! Жениться надо по расчету, и только на таких «домашних». Насмотрелся я этих страстей.
— Прийти должно...
— Ну гляди, философ херов. Жди, пока ежик твой не только на голове стоять не будет... Не обижайся, Николя, я сука еще хуже... Есть у меня человек, предана как собака, а я менжуюсь. В Москве познакомлю. Придешь на мой концерт сольный?
Подошла Лоренция. Солнце пряталось.
— Вы чего уединились?.. Народ хочет песен.
— Так инструмент не взял, — обрадованно выпалил Ильин.
— Монастырь пошлет дежурного вниз.
— Ну что ж, — вздохнул Ильин. — Вы хочете песен, их есть у меня.
Пели до десяти вечера, пока Монастырь не приказал разойтись:
— «Курицы», по шестам! Я, что ли, топтать за вас буду?
...Пора было собираться в обратную дорогу. Их провожала вся сборная. Аля подошла к Саше и молча чмокнула его в щеку.
В аэропорту их встретила худенькая молодая женщина в больших очках.
— Ангел-хранитель мой, Елена Прекрасная — подруга моей бестолковой и беспутной жизни, — представил ее Саша.
— Да уж, точно. Экспедитор-перевозчик, повар-посудомойка с редкими интимными обязанностями, — Елена поправила очки. — Куда едем?
— Очки — это очень сексуально, за это и держусь. — Ильин посмотрел в ее сторону. — Давай подбросим эту спортивно-музыкально-научную пару. — Он аккуратно положил футляр с флейтой на переднее сиденье и бойко стал запихивать вещи в багажник.
Поднялись в квартиру Николая, Лоренция посмотрела на него с прищуром:
— Когда защищусь, давай поженимся. Мне кажется, у нас правильный союз намечается.
— Предложение интересное. Надо только брачный контракт составить, чтобы частно-собственнические и духовные интересы обеих сторон не пострадали.
После возвращения с Чегета они встречались по графику — дважды в неделю. Лоренция наводила порядок в доме, готовила вкусную еду и следила, чтобы у него были чистые рубашки и красивые галстуки.
Однажды в субботнее утро Николай сказал:
— Поедем тут в одно важное место. Здесь недалеко. Хочу навестить одну неюную подругу дней моих суровых. Дай бог, еще жива. Удивительное создание. Личность с потрясающим вокабуляром.
Они съехали с Ярославского шоссе. Все было знакомо. Повернули на улицу Некрасова. Дорога была перерыта. Вышли из машины.
— Здесь когда-то я слушал великого Рихтера.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Он приезжал к известному пианисту Власенко. Я провожал маэстро до калитки, стоял под луной в ожидании ночного концерта. А потом, сохраняя в голове и сердце услышанное, по пластинкам определял, что играл Рихтер.
— Вот откуда у тебя тяга к классике.
— Может быть... Пойдем к моей незабвенной хозяйке, великой Марии Семеновне, подруге дней моих суровых, я рассказывал тебе о ней.
На месте, где когда-то он пил чай с черничным вареньем, стоял двухэтажный новый дом, забор тоже был другой.
— Все надо делать вовремя, — задумчиво сказал Николай.
— Глубокая мысль... Гончаров это в «Обломове» исследовал. Только от желания до результата — дистанция. Ее не все проходят. У некоторых кишка тонка, хотелось бы заметить, — с явным подтекстом произнесла Лоренция.
— В доме напротив жила когда-то учительница... одна, — Николай обнял Лоренцию за шею.
Женщина прильнула к нему и, закрыв глаза, подставила губы:
— Ты мой мужчина, а я твоя женщина. А ты этого не замечаешь или не хочешь замечать?..
— На все нужно время, дорогая. — Николай поцеловал подругу в волосы.
— А сколько его у меня?
В воскресный вечер Николай на кухне пил чай с молоком и смотрел передачу о великих боксерах прошлого. Зазвонил колокольчик. Входную дверь открыла своим ключом Лоренция. Она вернулась из спортзала.
— Маслины твои любимые греческие купила. Буду салат греческий делать, — донеслось из прихожей.
— Я — за. Может, по маленькой за здоровье греков под салат примем? У меня сегодня удачный день.
— Согласились все с профессором. Ты видел, я тебе выписала на неделю спортивные передачи по всем каналам.
— Спасибо, дорогая. Век не забуду твою заботу неустанную. В кои веки нашелся человек, который жертвует своим временем ради утехи ближнего. В наше время перманентного перехода от социализма к коммунизму это дорогого стоит.
— На тумбочке папка с докторской диссертацией. Я смотрела, основательная работа. Не отказывайся, прошу тебя. Развеемся. Мои друзья нас встретят, все как надо организуют. Для рижан важно будет, что оппонентом выступит профессор из столицы. Я им сказала, что ты — фанат бани. Ригу посмотрим, это почти Европа. В Домском соборе как раз концерт знаменитого органиста Сиполниекса, под орган будет петь Леонарда Дайне — роскошное меццо-сопрано. Программа как будто для тебя составлена.
— Кажется, у меня есть долгоиграющая пластинка с этим дуэтом... А что, хорошая мысль! Домский собор третий в Европе, у него, говорят понимающие люди, «вселенский» звук.
— Заодно обсудим в спокойной обстановке условия нашего брачного контракта. Надеюсь, ты не забыл, о чем мы договаривались, когда вернулись с гор?
— Память у тебя, как у Иосифа Виссарионовича. Он в Кремле начальником долгое время работал. Никому ничего не забывал. Театр теней любил…
С погодой им повезло. Защита прошла достойно. Диссертант был немолодой и основательный человек. Хорошо выступил директор химкомбината, который узнал Николая и пригласил поохотиться на Алтай.
— Спасибо, я зверей убивать не могу, вот разрешили бы негодных людишек отстреливать — быстрее коммунизм построили бы. — Николай зацокал языком.
— Зачем ты лезешь на рожон? Так резко ему ответил… — сказала Лоренция, когда они отошли от директора завода. — Ты отменно смотрелся. По-моему, одна дама на тебя глаз положила. Я видела, как она тебя оценивала. Вот так, поехал бы без меня, и уложили бы моего суженого... Она со вкусом была одета. Наверное, из рижского Дома моды. Пришла судьбу себе устраивать за мой счет, — сказала Лоренция в коридоре, демонстративно поправляя Николаю галстук. — Когда ты рядом, я чувствую себя уверенной и защищенной.
— В каком смысле?
— Во всех. Некоторые даже говорят, я похорошела.
— Не преувеличивай мои возможности. Завтра в Домский собор, хотелось бы на свежую голову. Давай не пойдем на банкет. Перед Бахом и Гайдном стыдно травить организм алкоголем и глупыми застольными речами.
Ночью Николай несколько раз вставал, выходил на балкон. Ему казалось, что-то важное должно было произойти.
Весь концерт он просидел с закрытыми глазами. Когда слушатели успокоились, встал и, не проронив ни слова, пошел к выходу.
— Вы случайно про спутницу не забыли, или у меня уже меццо-конкурентка появилась? — Лоренция повисла у него на руке.
— Это немыслимое... потустороннее! Я словно в Галактике побывал. Какой праздник ты мне устроила, дорогая.
— Придется ночью аккуратно и со вкусом возвращать профессора на грешную землю...
Николай отказался от ужина. В номере, не раздеваясь, лег на кровать и закрыл глаза. На него неслась комета. Внезапно она превратилась в женщину с зелено-синими глазами. Она протягивала к нему руки: «Летим со мной... Я твоя судьба... У нас с тобой вечность». Женщина исчезла, и из бездны донеслось: «Жди меня, что бы ни случилось, жди...»
Утром во время завтрака Лоренция сказала, покачав головой:
— Сложный ты экземпляр.
— А ты взвесь, кто тебе нужен, — отрешенно ответил Николай. — Мы люди взрослые.
На Ученом совете, где Лоренция, в закрытом черном платье, подчеркивавшем ее очевидные прелести, вдохновенно докладывала о новом полимере повышенной механической стойкости, Николай говорил о трудолюбии соискательницы и ее искреннем желании послужить науке.
Прошло полгода. Новоиспеченный кандидат химических наук уехала с дипломатом-горнолыжником в Вену. Теперь в буфете советского торгпредства можно было не только выпить чашечку ароматного эспрессо, но и узнать химический состав кофейной пенки.



15

Жизнь Николая текла по заведенному сценарию. Работа, командировки, лекции. Он купил абонемент и регулярно один ходил на концерты в зал Чайковского и Большой зал консерватории. Некоторые из завсегдатаев уже узнавали его и кланялись.
После смерти матери отношения с сестрой окончательно разладились. Она периодически пыталась познакомить его с кем-то из своих неустроенных подруг. В конце концов, отношения свелись к исполнению ее бытовых или материальных просьб. Муж сестры был рядовым художником, перебивавшимся случайными заказами.
В половине третьего ночи раздался телефонный звонок. Голос директора НИИ Бориса Андреевича Соловьева трудно было не узнать: у него фальцет, совершенно не соответствующий росту, весу и служебному положению. В коллективе за глаза его называли «БАС». Хотя эта кликуха соответствовала инициалам и первой букве фамилии, в ней была добрая ирония. В коллективе БАСа любили и уважали.
Николай заведовал закрытой лабораторией и пользовался дружеским расположением директора.
— Высылаю машину, — БАС был сильно взволнован.
В кабинете накурено, шторы задернуты. БАС сидел без пиджака и галстука за большим овальным столом, за которым проходили субботние оперативки.
Перед ним початая бутылка его любимой «Посольской».
— Садись, Коля. Дело серьезное. Как это не вовремя! Перед самыми испытаниями «пятого». На «четвертом» утечка. Три трупа и семь в реанимации. Оборона на нас валит. Сам понимаешь, какие будут последствия, если военные докажут, что промышленность виновата. Короче, твоя задача получить заключение от академика Новожилова. Он тебя знает и примет. Академик после инфаркта, в основном, на даче. Это даже нам на руку. Увидев его личное заключение, военные заткнутся. Поручено прокуратуре ракетных войск, они уже нужные команды получили. Только Новожилов не побоится, остальные в штаны напустят... Сам понимаешь, проиграем, — «пятому» писец. Сам академику не звони. Его телефон наверняка на прослушке. Встретиться надо с его дочкой, она тебя помнит. Вот ее рабочий телефон, и договорись, чтоб академик тебя принял наедине. Материал мы ему доставим. Главное, убедить старика дать личное заключение, и быстро, пока наверху не дали отмашку.
Прошло два месяца. Николая дважды вызывали в прокуратуру, угрожали и предлагали сделку. Когда возле дома Николая появилась черная «волга» с военными номерами, БАС сказал:
— Теперь один никуда. Поживешь у меня.
Пять лет назад БАС похоронил жену Лизавету и жил теперь один в огромной четырехкомнатной квартире на Комсомольском проспекте. Хозяйственные заботы взяла на себя его сестра, у которой была куча внуков. Ей БАС отдал дачу в Кратове.
В кабинете на его рабочем столе стояла небольшая фотография улыбающейся молодой Лизы, а дома в столовой висел огромный ее портрет в золоченой раме. Жена прошла с ним путь от студенческой скамьи. Собственных детей у них не было. БАС не искал встреч с другими женщинами и по вечерам доставал из холодильника графин с «Посольской». Он ставил две рюмки, аккуратно наливал до золотого ободка и, глядя на портрет Лизы, выпивал, не чокаясь и не закусывая. Николай поражался радушию и заботливости немногословного шефа. После «Новостей» БАС доставал гитару, долго настраивал ее с закрытыми глазами, прикладывая ухо к деке. Потом поднимал руку, показывая, что будет петь один. Звучала знаменитая «Ты ждешь, Лизавета, от друга привета...» из кинофильма «Александр Пархоменко».
«Неужели шеф так хочет встречи со своей Лизаветой? — думал Николай, молча приветствуя БАСа рюмкой. — И почему его судьба не свела с такой Лизаветой? А может, все дело в нем самом? Чтобы столько лет быть рядом — надо самому, батенька!..»
А потом они вместе напевали на два голоса. У них так схожи музыкальные вкусы и поразительно одинаков репертуар!
В день, когда Новожилов подписал заключение на своем академическом бланке, Николай приехал к нему на дачу. Академик стоя, с чувством, прочитал вслух текст, виртуозно запечатал конверт сургучной печатью.
Это была настоящая и только его, Николая Лаптева, победа!
Дочь академика от соседей напротив позвонила начальнику первого отдела института и произнесла два слова: «Телеграмма пришла». Это был сигнал, по которому к дому Новожилова подъехал инкассаторский пикап.
Николай закрыл за собой калитку. Дорогу ему преградили офицер и солдат с автоматом. Николай резко сделал два уклона в разные стороны, от чего стоявшие перед ним опешили, и с обеих рук аккуратно уложил преграду. Пока вояки ворочались на земле, пытаясь подняться, он вскочил в открытую дверцу пикапа.
Через двадцать минут Николай вошел в кабинет БАСа, победно достал из-за пазухи сложенный вдвое конверт.
— Отдышись. Доложу министру. В холодильнике водка... Что дозволено Юпитеру... Прямо как в кино... — БАС, потирая руки, ходил по кабинету. — Хочешь выпить?
— Не откажусь.
— Прими, пока один. Приеду, вместе отметим. Ты мужик!
У Николая дрожали руки. Он достал из холодильника фирменную «Посольскую» и налил полный стакан. Засвистел телефон внутренней спецсвязи. БАС поднял трубку и вышел. Через десять минут он вернулся.
— Погоны подъехали, стоят у проходной. Сиди здесь, пока не вернусь.
Через час БАС появился довольный.
— Ну, ты шухеру навел! Договорились... Министр сказал, что ему такие бойцы для больших дел нужны. На недельку сгоняй куда-нибудь, остынь, только недалеко, в пределах трехчасовой досягаемости.
Дома Николай открыл початую бутылку «Посольской», которую ему всучил БАС, и поставил Второй концерт Рахманинова. «Что в мозгу и сердце должно быть, чтобы родить такое! Как ничтожно перед этим светлым гением все мирское». С началом главной темы концерта Николай вдруг наяву опять увидел молодую женщину божественной красоты. Она звала его, протягивая светящуюся ладонь, и исчезала в черноту... До него лишь донеслось: «Жди меня... жди меня».
Через день на электричке он уехал под Дмитров, где когда-то Лев Сергеевич обливал его ледяной водой из колодца и учил мотать бинты под перчатки. Николай шел по центральной улице, пытаясь отыскать что-нибудь знакомое. Только у леса увидел знакомую хибару, она была пуста. Вспомнилась знаменитая песня Блантера о солдате, который не был четыре года дома и пришел к хате, к своей Прасковье, а ее уж нет. Рядом был стог сена, он закрыл глаза и вдохнул полной грудью. Вот об этом когда-то говорил генерал. На месте, где они купались в Волге, стоял дебаркадер. Ребята удили рыбу.
— У кого здесь можно остановиться на недельку?
— Баба Марья всегда пускает. Вон, второй дом, — показал рукой босой мальчишка с рыжими вихрами.
Николай постучал в калитку.
— Уважаемая, не пустите пожить на недельку?
— Отчего не пустить. Документ какой есть, не беглый? — Пожилая женщина смотрела на пришельца с прищуром.
— Вот паспорт, я в Москве прописан.
— А к нам чего?
— Я в детстве здесь в пионерлагере был.
— Нет теперича лагеря. Нынче коровники там. Ну, заходи. Молочка козьего продам, творожок, сметанку.
— А у вас амбар с сеном есть? Там хочу спать. А умываться из колодца буду, — Николай поставил сумку на землю.
— Это зачем мучения такие? У нас водопровод... Ну иди в сарай, коли надумал... Платить все одно будешь.
Двое суток Николай спал на сене. Ночью шуршали мыши. В нос лезла сенная пыль. На третьи сутки он попросился в дом.
— А я тебе чего говорила!
— Скажите, вы давно здесь живете?
— Как родилась. Замуж никто не взял, вот в девках и живу. А я-то собой ничего была. Ты-то бобыль али венчанный?
— Может, помните, сюда в сорок восьмом приезжал высокий мужчина, физкультурником в пионерлагере работал?
— Лева, что ль? Да он мне свояк. Он за моей сестрой старшей потом и приехал. В Костроме они жили. Померла она год назад. А он уж десять лет как. У него болячка какая-то с войны была. Непьющий был. Только вот деток не народили.
— А хозяйство-то здесь как, хорошее?
— Совхоз, что ли? Да ничего, только хозяина нет, все залетные. Посидят годок-другой, наворуют — и тикать, пока не посадили. И земля есть, и скот, и рыбу можно разводить, а им водку только жрать! Нынче где хозяина сыскать? Хошь, становись, я слово замолвлю. Ты, видать, мужик справный.
— А почему у вас сено в открытую хранят — что в стогах, что в скирде? Мне один боевой генерал рассказывал: он во время войны видел, что в Европе сено хранят под навесами, на жердях — и ветром продувает, и от дождя защита.
— Да уж так повелось, из рода в род. Работать не хочет никто — жить хорошо хотят… Все друг у друга своруют, а потом что?..



16

На субботнем оперативном совещании, которое было введено БАСом на сороковой день, как он простился со своей Лизаветой, шеф выглядел уставшим. Под воспаленными, в красных прожилках, глазами его набухли сизые водянистые мешки. Николай, проживший два месяца с БАСом, догадывался, что прошедшей ночью шеф дружил с «Посольской».
После возвращения из деревни Николай еще не окончательно отошел от воспоминаний. Казалось, еще вчера он покрывался гусиной кожей от холода и страха у колодца, где первый тренер Лев Сергеевич окатывал его ведром ледяной воды. И вот уже нет на свете первого тренера, нет мамы, нет Марии Семеновны. Как сложилась судьба остальных упрямцев, ждавших на трясущихся ногах-палочках своей очереди у колодца?
БАС сразу предложил величать совещание «вече», а постоянных участников его — «вечниками». Удостоиться звания вечника можно было по решению уважаемого собрания, на котором кандидата представляли трое вечников, состоящих в этой ипостаси не менее трех лет. Новоиспеченному вечнику выдавалось грамота, а имя его заносилось в «Указный реестр». Процедура приема заканчивалась клятвенным обещанием вновь принятого строго соблюдать требования Устава веча. Члены его обращались друг к другу на «ты», а любые взаимные просьбы должны были выполнять в первую очередь. Такого демократического стиля общения строго придерживался и БАС, носивший звание Старшины веча.
Собираясь еженедельно ровно в полдень субботы, вечники без утайки докладывали о результатах работы своих подразделений за прошедшую неделю, сообщали о возникших проблемах. По регламенту на это отводилось ровно девяносто минут.
Когда очередь дошла до Николая, он встал и, насупив брови, тихо оповестил уважаемое собрание, что после возвращения из отпуска не успел ознакомиться с состоянием дел в лаборатории. Старшина недовольно посмотрел на Николая, но промолчал.
Истекли девяносто минут. БАС поднял руку, приглашая приступить к традиционному чаепитию с баранками, пряниками и медом. Во время чаепития на служебные темы накладывалось строгое табу.
Согласно Уставу, пока БАС заваривал чай в огромном узбекском чайнике, один из вечников по графику должен был рассказать анекдот. Не возбранялось и проявлять инициативу.
Постоянное жюри из трех человек, возглавляемое доктором наук, незамужней и острой на язык единственной вечницей, оценивало анекдот: не допускались нецензурщина и пошлость, рассказчику отводилось полторы минуты. Если оценка была «любо», соискателю полагалась рюмка коньяка с ломтиком лимона. Победитель медленно, под аплодисменты, опорожнял призовую рюмку. При оценке «худо» неудачник лишался права участия в застольной дискуссии, а к следующему заседанию должен был принести бутылку приличного конъяка. Поставку меда БАС не доверял никому.
Николай попросил слова. БАС поднял руку в согласии.
— Перед войной, — начал вечник Николай, — группу арестованных привезли в управление НКВД Одессы. Пожилой одессит, спускаясь с подножки «воронка», замешкался. Охранник, молодой лейтенант, грубо толкает старика. Тот, еле удержавшись на ногах, с чувством собственного достоинства поворачивается к охраннику: «Молодой человек, если здесь будут так толкаться, сюда никто ходить не захочет».
Жюри единогласно поставило анекдоту оценку «любо». БАС постучал пальцем по блюдцу:
— Учитывая неуважение, проявленное вечником Лаптевым к своим собратьям, выразившееся в неподготовленности к собранию, будем считать, что фифти-фифти и рюмка ему не полагается.
Все засмеялись: кто из вечников не знал, что детство Старшины прошло в Одессе.
За чаем зашел разговор о закончившемся первенстве страны по боксу. Вечница предложила выслушать мнение эксперта. Все посмотрели на Николая, но БАС поднял руку:
— Квалификация в неслужебной сфере не дает преференций и не снимает ответственности за деяния или их отсутствие. Виновные понесут по всей честной строгости.
Последняя традиционная фраза означала, что заседание окончено и все свободны.
В приемной секретарша протянула Николаю записку: «Б. А. просит зайти к нему через час».
В ожидании «промывания», которое БАС обычно проделывал в весьма нелицеприятной форме, Николай спустился к себе в лабораторию. Надо было посмотреть последние экспресс-отчеты об испытаниях «пятого», чтобы не выглядеть перед шефом несерьезно.
Ровно через час Николай поднялся в приемную и столкнулся с бывшим руководителем сектора информатики в институте, ставшим по протекции БАСа референтом министра. Чиновник пожал руку Николаю и загадочно сказал:
— Большому кораблю — большое плавание.
Шеф стоял у отодвинутой шторы и курил, глядя в окно. Через открытую фрамугу доносился городской шум. Не оборачиваясь БАС стал говорить, растягивая слова:
— Давай по рюмке… а потом заедем к Лизавете на кладбище… День ангела нынче ее… Что-то больно давит. — Он глубоко вздохнул, загасил сигарету на спичечном коробке и потер ладонью в области сердца. — Вот так, нарушать стал… А ведь я Лизавете обещал…
На лестнице БАС дважды останавливался и опирался на перила. Когда вышли из подъезда, он обратился к водителю, державшему дверцу черного директорского «ЗИС-110» открытой:
— Приготовил?
— Как в аптеке. Одна к одной гвоздики, все белые. Сегодня срезаны, я по запаху чую.
— Этому коню еще служить и служить… — БАС часто задышал и оперся руками на капот. — Ублажать вороного будешь еще лет пять, Вань?
— Не сумневайтесь, Борис Андреевич! Этот проскачет и все десять. Я ему не только в зубы, в нутро каждое утро заглядываю. Старый конь борозды не портит.
— Это по другому поводу, знаток ты наш народной мудрости. Ты, по случаю, не потомок Владимира Ивановича Даля?
— А это кто?
— Да был такой великий наш соотечественник, собиратель русской словесности… Времена! Знаменитый Далев «Словарь» был известен в России любому гимназисту, а ныне из ста прохожих, дай бог, один знает, кто такой Даль, о котором Гоголь сказал, что «каждая его строчка учит»... А насчет десяти лет перехватил ты, Ваня. Конь проскачет, а вот пассажиры вряд ли в седле удержатся. Это я про себя, Коля.
БАС повернул голову в сторону Николая и медленно выпрямился.
— Конь этот моего друга Васю Грабина возил, семьдесят процентов пушек на войне — его «дети»… Гений ствольной артиллерии! Ходила байка, что агенты Канариса хотели его выкрасть. Будто сам Крупп обещал огромную премию, если Васю в целости и сохранности к нему доставят.
БАС помолчал, посмотрел на небо.
— Ни перед кем не склонялся, с Верховным спорил. У Васьки на столе стоял красный телефонный аппарат. По нему напрямую Сталину можно было позвонить. Скольким завистникам этот телефон по ночам спать не давал. А как с культом личности стали разбираться, про красный телефон «друзья» Васе и припомнили. Он тогда атомную пушку задумал, пытался доказать, что ракеты ракетами, а без ствола не обойдешься… Съели великого конструктора, а ведь, когда встал вопрос о проектировании первого нашего реактора на быстрых нейтронах, Курчатов и Александров к Грабину сами приехали. Просили его взяться за это дело. Грабин таланты по всей стране собирал поштучно, у него каждый конструктор художником был. И первый летный реактор для космоса проектировали грабинские умельцы, их Королев всех до единого забрал, когда Булганина сняли и грабинскую фирму Королеву отдали. Вася не обиделся и студентам пошел лекции читать. Мужик был настоящий. Для него страна и люди не разные понятия были. Есть, Коля, бриллианты именные, они внесены в международный реестр. Так Василий Гаврилович Грабин в первом ряду именных бриллиантов человечества на все времена! Может, только один раз со временем не посоветовался… Ты, Коля, со временем не спорь!
— А я и не спорю.
— Надо спорить, Коля. Только правоту делами доказывают. И надо быть готовым к поражению. А это очень больно. Держать удар не всем дано. И я, Коля, проигрывал и даже падал! Главное, потом провести объективный анализ, посмотреть на ситуацию с точки зрения собственных ошибок, даже если тебя просто обманули. Ведь позволил же, не предусмотрел. Девяносто пять процентов — анализ и только пять процентов — месть, и то после анализа... И еще, Коля, повторю слова моей Лизаветы: жалость дается бесплатно, а зависть заслужить надо... Помогает в трудную минуту!
— Умные слова.
БАС отвернулся и закашлялся.
— Что-то меня на философию потянуло… Воспоминания, Коля, плохое дело, работать мешают. Поехали к Лизавете... Веришь, у них с Васей от меня секреты были. Васька ей доверял, как попу на исповеди. Они друзья настоящие были. На кухне сядут — и по рюмке, меня не приглашали.
Перед входом на Ваганьковское кладбище БАС поднятой рукой остановил Николая, потом снял шляпу и поклонился:
— Запоминай дорогу. Пригодится… Не заплутаешь, когда старика повезешь. Или мне еще с кем договариваться?.. Не сердись, это я по-стариковски брюзжать стал.
У могилы жены БАС деловито заменил в кувшине поникшие гвоздики на свежие.
— Она гвоздики белые да ромашки полевые только за цветы и признавала… Поторопилась… Мы с ней по-другому договаривались: первый я… или вместе…
На обратном пути, отодвинув шелковую занавеску, БАС смотрел в боковое окно:
— Вань, ты когда занавески стирал? Лизавета нам с тобой по первое число вмазала бы… Жизнь, Коля, все одно — что с нами, что без нас — своим чередом идет… Ты чего бобылем слоняешься? Нормальную женщину не можешь найти? Вон их сколько, безмужних. Ты мужик вроде не из последних. Выбирай!
— Не встретил своей Лизаветы!
— Куда хватил! Такую не найдешь. Васька насчет женского пола ухарь тот еще был, а, как выпьем, все шутил: «Ты, Лиза, когда этого проходимца-химика выгонишь, мне первому позвони. Хучь ночью, хучь спозаранку. Я не опоздаю, а кто вперед меня забежит, ноги переломаю». Чтобы такую Лизавету встретить да удержать, надо самому высоко стоять, а высоты не замечать. Она вглубь и вширь сразу смотрела. Это не каждому дано…
БАС прикрыл ладонью глаза, откинулся на сиденье, запрокинув голову и продолжил:
— В десять утра в понедельник тебя министр ждет. Предложение серьезное, сразу соглашайся, знаю чего говорю… Не всем войной заниматься, надо и о простом народе подумать. Ты на жизнь обычных людей не только сверху смотри. «Многое с горы мелким глянется, а человеку простому и камушек на дороге порой беда неподъемная», — так Лизавета моя говорила. Она словоблудов и нерешительных не терпела, а тебя бы, наверное, полюбила… Молчать умеешь… Мужик, не способный принять решение, — кисель… Отсутствие решения порой хуже ошибочного. Что по жизни, что по службе. Ну да ладно учить! Ты думаешь, я мало наворотил, а главное — Лизавету отпустил… Без нее худо мне… Спать не могу… Кровать нашу выбросил. На диване сплю… Женись, Коля, детей заводи. Нельзя одному…



17

В кабинете министра были еще двое. Он представил вошедшего Николая:
— Лаптев Николай Григорьевич... Человек серьезный, но, как мне докладывали, небезопасный, — министр улыбнулся. — Прошу садиться... В правительстве готовится закрытое постановление по конверсии. Будет образовано по нашему профилю, в частности, Всесоюзное объединение бытовой химии с правами экспортных поставок. Надо валюту зарабатывать... По этому списку, — министр поднял папку, — надо по-ехать и оценить, какие предприятия или цеха имеет смысл переподчинить этому объединению, не нарушая, естественно, оборонных заказов. Даю два месяца на все. Оргвопросы, — он кивнул в сторону сидящих, — решать будете вместе. Результаты доложить мне лично. Все! В добрый путь. В общении с директорами заводов, — он посмотрел в сторону Николая и улыбнулся, — поуважительнее! Публика заслуженная и с характером. Каждый орденоносец, и даже звездоносец, а не «орденопросец», как говорил Леонид Утесов. — У министра было крепкое рукопожатие.
Дела шли на лад. Такой целеустремленности и наполненности в жизни Николая еще не было. Специальным распоряжением сняли запрет на выезд за рубеж и выдали зеленый дипломатический паспорт.
Утром назойливо звал телефон. Николай вышел из ванной, не смыв пену с лица. В трубке голос Ильина, который нельзя было спутать ни с каким другим:
— Всю неделю звонил, где ты ошиваешься, подонок? В стране и в искусстве такие перемены!.. Не узнал?
— Привет. Как выдающегося исполнителя можно не узнать?
— Я поженился на Елене Прекрасной. Это во-первых, а во-вторых, получил заслуженного. А ты, мудило-мученик, еще сам пельмени варишь?
— Варю... У меня же нет Елены Прекрасной! Поздравляю. Чего на свадьбу не позвал? Может, и я, по примеру «золотой флейты», решился бы, чтобы в гастроном за пельменями очередь не занимать.
— Ты скорее импотентом станешь, чем к алтарю пойдешь... Чего деньги на идиотов тратить. Придут, нажрутся, дурацких обещаний надают, а потом, дай бог, на похороны, кто живей, припрутся. Мы Елене, — ее колымаге, — такой шмон устроили! Как новенькая теперь... В ЗАГС забежали, печать поставили. Законная теперь мой импресарио, это чтоб я чужой подол пореже задирал... Приглашаю на мой сольный концерт, в ранге заслуженного, почти народного. Программа для твоих рафинированных ушей... В Малом зале консерватории, на Герцена. Ты еще не оглох от случайных половых контактов?.. Тебя у входа Елена встретит. Сколько билетов надо?
— Я один буду.
— Как один был ты, мудило-мученик, так и помрешь... Программа уникальная, только для эстетов. Елена составляла под моим руководством и получила добро у моего педагога.
Рядом с Николаем сидела пара: генерал-полковник и очень интересная, с дорогими серьгами и кулоном, ухоженная шатенка. На нее Николай сразу обратил внимание, еще в фойе: она курила за колонной.
Перед антрактом к генералу подошла служительница и протянула сложенный листик. Он развернул его, в полутьме прочитал и недовольно что-то сказал женщине. Та кивнула. Генерал быстро вышел. Зажегся свет.
— Вас оставили опрометчиво, а я вообще никому не нужен. Может, по рюмке? — повернулся Николай к соседке.
— Неплохая, хоть и заезженная мысль. — Она внимательно, не мигая посмотрела на Николая. — Это мой муж. Редко удается досидеть вместе до конца... Не надо так разглядывать меня, я не картина.
— Боюсь случайных знакомств.
— Я тоже. — Женщина улыбнулась. — Ну что, идем «по рюмке» или уже раздумали?
Второе отделение шло под аплодисменты. Публика просила еще и еще. Александр Ильин был во фраке. Публика просила на бис. Он увидел Николая и что-то крикнул, обращаясь к нему и потрясая букетом.
— Вы знаете его? — спросила шатенка.
— Да, это мой товарищ. Вместе с гор спускались.
— Мы тоже знакомы. Вы альпинист?
— Нет, несостоявшийся горнолыжник.
Вместе вышли на улицу. Женщину ждала черная «Волга» с военными номерами.
— Хотите увидеться? — деловито поинтересовалась незнакомка.
— Очень.
— А как же случайное знакомство? Запоминайте телефон. Меня зовут Надежда Васильевна, можно Надя.
— Николай Григорьевич, можно Коля, — он рассмеялся. — На память не жалуюсь.
Через день они встретились в кафе. Говорили обо всем. Он почувствовал, что между ними возникла симпатия. Неожиданно она сказала:
— Приходите ко мне в гости. Буду ждать.
Николай смотрел на нее с нескрываемым удивлением.
— Я знаю, что говорю. Провожать меня не надо, тут рядом.
Когда она ушла, Николай заказал еще сто грамм. «Что-то здесь не так. Может, провокация... Он ведь не на мебельной фабрике работает. Но откуда и кто мог знать, что он придет на концерт? Билет дал Ильин. Надежда с ним знакома... Генерал, бесспорно, лет на двадцать старше. А может, «спектакль» — с мундиром, с военной машиной? И сразу сама предложила встретится... Задачка! Но хороша, стерва!»
Николай шел по улице и напряженно думал: «Не хватает на такой мякине попасться. И сломать себе жизнь. Нешуточное дело!»
На следующий день он позвонил в обед Ильину.
— Сань, ну ты и вправду не заслуженный, а народный, исполнение и программа выше всяческих похвал. Слушай, а если я еще захочу пойти в Малый зал, я там афишу видел, — как билеты распространяются?
— Не знаю. Мне как солисту дали пятнадцать приглашений.
Николай повесил трубку. «Выстроить такую схему, пожалуй, несложно. Надо быть начеку: неужели Ильин лопухнулся? Или он — как Мата Хари? Все-таки хорошо, что он Надежде представился преподавателем механики в вузе. Если что, она все знает и просекла его настороженность. Ну хороша, мадама».
Вечером он договорился о встрече с Надеждой, она продиктовала адрес. Потом позвонил приятелю:
— Знаешь, я, кажется, втюрился по самые уши. Такая женщина! Правда, замужняя. Отобьем... у Красной армии. — Николай покашлял в трубку. — Если завтра не позвоню, значит, умер от любовной страсти. Поедешь за телом, предварительно позвони. Запомни номер телефона. Это в районе Кропоткинской. — Николай рассмеялся. — Добегался я, видать. Телефон лучше запиши, на всякий случай. Приглашаю заранее на свадебный ужин. Обязательно сначала мне позвони, а то приедешь с катафалком, а клиент уже дома или без тебя в крематорий свезли.
Дверь открыла Надя. Она сдержанно улыбнулась и пропустила гостя. Он огляделся: огромный коридор вел в гостиную.
— Проходите, прошу вас, — хозяйка посторонилась, рукой приглашая Николая войти.
На ней было длинное закрытое темно-зеленое платье со строгим воротником. На шее — камея в золотой старинной оправе, на золотой цепочке.
— Хотите кофе или что-нибудь покрепче?
— Лучше второе.
Она принесла коньяк «Ереван», шоколад, фрукты и рюмки.
— Давайте сразу к делу, — сказала хозяйка, кивком предложив налить в рюмки.
— Деловой разговор — это интересно. — Николай напрягся. — Интригует. Поэтому сразу в бой. Вы мне очень понравились. Почти влюбился.
— Прекрасно, от любви дети хорошие родятся.
Николай выпил и поставил рюмку.
— Я вполне серьезно, — продолжила хозяйка и взяла конфету.
— Какой-то странный у нас разговор, — Николай внимательно посмотрел на Надежду и взял абрикос.
— Согласна. Поэтому внесу ясность... — Она сделала небольшой глоток и, держа рюмку в руках, сказала: — Я врач. В силу ряда причин у нас, точнее, у моего мужа, не может быть детей. По моему предварительному наблюдению, у вас хорошая наследственность. Более того, как мужчина вы мне нравитесь. И я готова встречаться с вами.
Николай застыл с рюмкой в руках.
— Стало быть, мне уже не нужно ухаживать?
— Не пугайтесь. Все будет честно. Как партнерша постараюсь вам понравиться... Но сначала надо пройти обследование в нашей клинике. По понятным соображениям, я не хочу вступать во взаимоотношения со знакомыми и молодыми. Мы заключим соглашение с учетом, если хотите, денежной компенсации. Ребенок к вам не будет иметь никакого отношения.
Николай встал, молча оделся и вышел на улицу. «Тоже мне, контрразведчик хренов! Так осрамиться. Ему, доктору наук, заведующему закрытой лабораторией, профессору, предлагают стать спермодонором... На кой черт диссертации, аспиранты. Удовольствие, да еще деньги. Даже во сне ему бы такое не приснилось... Торговаться надо было! Женщина интересная, видите ли! Это не ваш размер, товарищ профессор. Перья распустил!»
Целую неделю Николай приходил в себя. Он никому не рассказал о «выгодном» предложении, которым не воспользовался.



18

Экспортные контракты готовились в Женеве, там размещалась фирма «Зарубежбытхим», куда теперь частенько наведывался Николай.
Возглавлял «Зарубежбытхим» Хлопынин. По манерам было видно, что он командирован из известного ведомства. Хлопынин любил жизнь и хорошо ориентировался в Женеве. Он познакомил Николая с администратором небольшого уютного отеля «Century», который находился недалеко от знаменитого озера. Здесь любили останавливаться знаменитости. Администратор говорил на четырех языках, и Николаю, помнившему со школьной скамьи кое-что по-немецки, это многое упрощало.
Хлопынин демонстрировал эрудицию в области русской и славянской истории. Однажды он отвез Николая к перевалу Сен-Готард.
— Здесь в сентябре 1799 года Суворов перешел Альпы и разбил французов.
— Я был на Эльбрусе, там повыше будет. — Николай улыбнулся и покачал головой.
— Слава богу, что пониже здесь. Солдаты на пятой точке съезжали. Помнишь картину Сурикова... Ты что, горными лыжами увлекаешься? Я фанат этого дела.
— Нет, это не мой спорт... — задумчиво сказал Николай. — Пару раз на заднице соскользнул с Чегета, и хватит. Там чуть не женился на аспирантке своей, Лоренция ее звали...
— Нерусская, что ли? У всех были свои Лоренции. Жениться надо только на своей или хотя бы на славянке... У меня филиал на севере Балкан. Это Словения — земля, где живут потомки славянских племен, пришедших в шестом веке. Здесь промышленная часть нынешней югославской федерации. Словенки симпатичные, хозяйки классные и в койке не ленивые, но за семейным бюджетом следят. Если что не так по финансовой части, словенка мужу постелит отдельно. — Хлопынин покачал головой. — Найдем тебе Лоренцию. А я на лыжах покатаюсь. Не захочешь горного солнца с ветерком, просто прокачу по земле славянской на Балканах. Когда еще возможность представится?!
— Меня этим не испугаешь. Я вообще люблю спать отдельно. Иногда ночью встаю подумать.
Хлопынин поморщился:
— Я вполне серьезно!
Как-то они пришли в кафе, где за стеклом плавали настоящие, пятнистые, размером в метр, акулы. Больно было смотреть на эту тюрьму-карцер для серебристых красавиц, которые без устали, как маятники, двигались внутри узких прозрачных аквариумов.
— Знаешь, как по-словенски акула? — спросил Хлопынин и задумчиво сам себе ответил:
— «Мо'рски пес». Правда, красиво?
— Слушай, чуть не забыл. Меня попросили отнести в фирменный магазин «Патек Филипп» часы какой-то особой серии. В Москве в ремонт не взяли. — Николай вынул часы из кармана. — А футляр и все документы у меня в чемодане.
— Я знаю место, — сказал Хлопынин.
На следующий день он привел Николая в красивое сверкающее помещение. За стойкой сидел пожилой сгорбленный мужчина с редким седым ежиком. Увидев Хлопынина, он поздоровался по-русски:
— Ну что, Москва, еще не сделали ремонт у кремлевской стены, чтоб закрыть этот пантеон для одного бандита? Второго, слава богу, вынесли. — Он надел окуляр. — Что я вам пропишу, молодые люди: такая модель не должна ремонтироваться. Это вечность... Оставьте. Я знаю, кому показать. А вообще, чтоб вы рассказали московской публике, «Патек Филипп» носят, чтоб не время смотреть, а чтоб було'.
— Забавный старик, еврей из Одессы, — сказал Хлопынин, когда они вышли на улицу. — Приехал год назад, по-французски и немецки говорит. У него родственник здесь бизнес часовой имеет. Я его как-то спросил, зачем такой специалист, уважаемый и немолодой человек, снялся с родных мест, ведь наступили другие времена? А он мне анекдот рассказал: «Во времена Брежнева одного еврея, который всю жизнь работал по снабжению и много ездил по стране, вызвали куда следует: “Соломон Абрамович, вы в Новосибирске в одном доме сказали, что в Туле кончилась колбаса, а в Тамбове пожаловались, что в Одессе уже плохо с рыбой. В прежние времена за такие слова могли и к стенке поставить, идите домой и хорошо подумайте”. Он приходит домой. Родня в сборе: “Ну что, Соломон?” — “Совсем плохо, у них уже и патронов нет”».
Старик мне сказал тогда: «Так я думаю, теперь, когда недобитые бандеровцы зашевелились, может, у них патроны есть? И мне лучше здесь побыть».
— Грустный анекдот. — Николай цокнул языком.
Хлопынин и Николай пришли в ночной клуб на окраине Женевы. На круглом подиуме танцевала группа высоких стройных девушек.
— Какие девчонки, прямо как наши, — почмокав губами, покачал головой Николай.
— Да какие это девчонки? — Хлопынин усмехнулся. — Трансвеститы.
— Не понял?!
— Парни, которым хирургически сделали женские половые органы.
— Пойдем отсюда, — Николай встал, — у меня все тело зачесалось.
Они вышли на свежий воздух. Мимо неслась колонна мотоциклистов в ярких комбинезонах и шлемах.
— Скоро и у нас так будет, — Хлопынин проводил грустным взглядом колонну.
— Только бы песни наши, русские, не разучились петь, — вздохнул Николай.
— Это неизбежный процесс, если не вмешаться, — тихо сказал Хлопынин. — Двадцать лет... и наши внуки не будут знать, кто «Руслана и Людмилу» написал.
— И сейчас не все знают. Слава богу, «Рябину» еще поют или «Шумел камыш». Только бы наших мужиков в баб не переделали. И так детворы не хватает...
Николай сидел в самолете и думал о Хлопынине, этом умном и, как казалось, искреннем, несмотря на профессию, человеке.
Через неделю Хлопынин прилетел в Москву. С аэро-дрома он позвонил Николаю:
— Привет! Привез пару очень приличных контрактов.
— Давай сразу ко мне. Вечером покормлю тебя по-московски, — обрадовался Николай.
Секретарь принесла чай и печенье. Они вспомнили свой разговор в Женеве.
— Слушай, Николай, раз мы оба в Москве, давай в Центральные бани сходим в субботу. А то все сауна, сауна! Хочется нашего русского парку, да с кваском холодненьким. Ты, как бывший спортсмен, наверняка толк знаешь в бане.
— Хорошая мысль, только надо в номера, а не в общий зал идти.
На первый пар в баню ходит народ понимающий.
Какой-то банный спец в шерстяной шапочке и брезентовых рукавицах деловито выгнал всех из парилки, долго там колдовал, открывал-закрывал дверь. Красный и мокрый, он вышел с большим дубовым веником, понюхал его, взял тазик с горячей водой, покапал туда что-то из пузырька и позвал страждущих. Когда все чинно уселись на полка'х, спец подбросил несколько раз из медного черпака и приказал петь «Вы слыхали, как поют дрозды...»
Все радостно, но в разных тональностях запели.
Только один худосочный и, судя по всему, тоже банный завсегдатай громко сказал, что он свободный человек и ему надоело большевистское «все вместе, хором». Но после первого куплета поднялся и стал дирижировать. У него были голос и слух.
Народ еще долго потешался над банным свободолюбцем, и кто-то предложил дирижеру организовать «парохор».
Они сидели вдвоем в кабинке, красные и довольные, потягивали квасок с хреном, который с собой в термосе принес Хлопынин. Неожиданно занавеска приподнялась, вошел в мятом белом халате банщик. Это был Сергей.
— Услышал знакомый голос. Не поверил, — растопыренными пальцами он шерстил на голове поредевший ежик. — Вот так встреча! Ну как ты?
— Нормально. Присядешь? — Николай глазами показал на диван.
— В газете портрет твой увидел. Я на работе, — Сергей поднял руку, показывая, что садиться не будет. — Может, повидаемся... У нас с Инной не получилось.
— Я в курсе. — Николай достал визитку. — Звонить будешь, скажи, что встреча согласована.
— Даже так! К тебе не каждому вход!
Они встретились через неделю в кафе. Сергей был в свитере и джинсах.
— Ты понимаешь, я тогда сам не понял, как это получилось! — Он сильно волновался.
— Не надо об этом... Закажем? — Николай поднял глаза.
— Мне нельзя. Я зашился. Пока держусь.
— Как твои?
— Отца похоронили пять лет назад. У него два инфаркта и инсульт был. С палкой по Кутузовскому ходил, совсем седой. Взносы партийные до последнего дня отсылал. Сеструха замуж вышла за богатенького французика. После смерти отца мать к ней уехала.
— А сам как? — Николай улыбнулся.
— Вот в бане работаю, грехи отмываю, — Сергей усмехнулся. — Из аспирантуры выперли. Инна припутала с одной подругой и сразу ушла. Отец устроил в НИИ какой-то. Там смех что платили, больше на овощную базу гоняли. Я по фарце[16] ударил. Бабки, мамуни, «Березка»[17]... Мной «коллеги» загородились, бабки пообещали и кинули, под статью попал. Батя сначала вытащил, а потом из дома выгнал. Матушка со слезами тайком помогала. Потом с кладбищенскими познакомился. Тренировал их три раза в неделю, удар за «воздух»[18] ставил. Принимать с ними каждый день стал, по ночам ко мне стали «синенькие» приходить... Кладбищенские меня сюда и устроили. — Сергей замолчал, потом поднял голову и спросил: — Женился?
— Да нет... Холостякую. — Николай ухмыльнулся.
— А помнишь Киев, рынок на Бессарабке, я тебя все женил?
— Давно это было... Может, чего надо?
— Ничего не надо. Это я тебе могу спинку потереть... — Сергей встал. — Ну, давай, держись. А я как-нибудь бочком проскользну, не поцарапаюсь и под колеса не попаду. Ученый!.. Удар не пропущу...



19

Скоропостижно, у себя в кабинете, от обширного инфаркта умер БАС. Его хоронили на Ваганьковском со всеми почестями. На подушечках несли ордена, лауреатские значки, впереди — Звезду Героя соцтруда.
На поминках Николай подошел к министру. Тот держал рюмку с «Посольской»:
— Помянем старика. Его любимый напиток.
— Я знаю.
— Предлагал ему после второго инфаркта за кордоном отдышаться. — Министр положил руку Николаю на плечо. — Тебя ведь БАС мне рекомендовал. Скольких людей вперед себя вытолкнул. Дважды его в замы звал... Ты на острие. Пока я в кресле, не тронут. Экспортные дела держи под личным контролем. На тебя многие со злобой смотрят. Место сладкое, сам понимаешь.
Страна «перестраивалась». Николай по-прежнему летал в Женеву.
На ресепшн отеля «Century», где он всегда останавливался, протянул администратору обещанный французско-русский разговорник и отдал паспорт. Администратор искренне и шумно обрадовался знакомому гостю и сказал с сильным акцентом:
— Неп’озванный гьест хужо тата’ин.
— Правильно говорить «лучше»! — Усмехнулся Николай. — Пойду на мою пасту с виски, безо льда.
— П’авильно. Маладес. Очен ха’ашо.
В быстро номере Николай переоделся в джинсовый костюм, майку и пошел завтракать в кафе напротив.
Знакомого официанта не было. Подошла темнокожая девушка. Николай стал объяснять ей на своем полунемецком, что хочет «айн воль глассер виски оне вассер, оне айс унд цвай маль паста оне томатен»[19]. Девушка кивнула и через десять минут принесла все наоборот. Николай попытался спокойно ей еще раз объяснить, что хочет, но официантка лишь разводила руками.
Неожиданно рядом раздалась русская речь:
— Я помогу вам.
Через столик от него сидела красивая девушка в модной кожаной курточке. У нее было усталое лицо с остатками макияжа.
— Вы русская? — Николай радостно улыбнулся.
— Из Харькова. — Девушка подозвала официантку и что-то сказала ей по-французски. — Я объяснила, чтобы она не волновалась: вы опла'тите оба заказа.
Оне проблем! — облегченно вздохнул Николай.
Рядом с кафе был ночной клуб, и скорее всего, его спасительница зашла сюда после работы. Подошла официантка с полным стаканом виски. Николай поприветствовал девушку стаканом и разом осушил его.
Резко толкнув дверь, в кафе вошли два парня с косичками. Похоже, это были представители Латинской Америки; на обоих кожаные куртки с многочисленными лейблами, заклепками и карманами, штаны с бахромой и высокие сапоги. Парни остановились у столика харьковчанки. Один из них, пониже ростом, громко стал что-то требовать, постоянно дергая ее за плечо. Девушка положила руки на стол и опустила на них голову.
Посетители кафе повернулись в сторону возмутителей тишины.
— Чего они хотят? — сурово и громко спросил Николай у девушки.
— Денег, — ответила та, не поднимая головы.
— А ключи от моей московской квартиры их не устроят? — Николай встал. — А ну, чмури, валите отсюда! — сказал он властно и жестко.
Тот, который держал девушку за плечо, подошел к Николаю и взял его за воротник джинсовой куртки. Николай лбом резко ударил ему в переносицу, парень согнулся и закрыл лицо руками. Николай машинально долбанул его по затылку. Парень рухнул. На полу растеклось пятно крови.
Все посетители вскочили. Николай вплотную подошел ко второму — тот застыл, широко открыв глаза — и апперкотом[20] деловито уложил и его. Парень упал на спину и задрыгал ногами.
Николай вынул купюру в сто франков и, показав залу, демонстративно положил ее на стол.
Он быстро шагал к набережной. «Что на него нашло? Ведь это Швейцария, а он руководитель огромного объединения. Из-за проститутки, задолжавшей своим сутенерам, попасть в такую передрягу!» Походив полчаса, он взял себя в руки. «Будь что будет! Надо идти в отель, там паспорт, документы».
Около отеля стояла полицейская машина, рядом харьковчанка, двое полицейских и администратор, который, увидев Николая, развел руками и вытаращил глаза. Девушка показала рукой на подходившего Николая. В руках высокого полицейского был его паспорт.
Николая привезли в полицейский участок. Еще по дороге он попросил девушку: «Скажи им, что без переводчика и представителя советской миссии я говорить не буду». Его посадили в «обезьянник». Через полчаса появился переводчик. Он вполне прилично говорил по-русски:
— Представителя миссии не будет, сегодня суббота, но они сообщат куда следует, — перевел он слова высокого полицейского.
Скоро появился человек в штатском. Видимо, он был старший. Николая вывели из «обезьянника».
— Сейчас будет допрос, — сказал переводчик. — Вы должны отвечать на вопросы точно и правдиво.
— Понятно.
— Назовите ваше полное имя.
— Лаптев Николай.
— Сколько вам лет?
— Пятьдесят два.
— Что произошло? Они напали на вас?
— Да, я оборонялся. — Николай пытался сообразить, как ему себя вести.
— Вы имеете специальную подготовку?
— Я инженер.
— Цель вашего приезда? — Переводчик продолжил, не дожидаясь ответа: — Вы первый раз в Женеве?
— У меня заболевания суставов, искривление позвоночника, хронический холецистит и синдром потери памяти. — Это все, что из медицины вспомнил Николай. — Я регулярно прохожу комплексное лечение в клиниках Женевы... Меня туда отвозят.
— Кто? Назовите имя и адрес.
Николай только сейчас сообразил, что нужно прежде всего сообщить о случившемся Хлопынину и попросил набрать его номер.
Скоро спаситель появился и быстро уладил ситуацию. Когда они вышли из участка, Хлопынин сказал:
— Ты что, головка бо-бо? Совсем ох...л! Это не Россия! Обоим повязки наложили. Еще не оклемались. Твое счастье, что нет серьезных повреждений и у этих ребят какие-то проблемы с полицией. Но они все равно сообщат в миссию. На какой хрен ты вступился за проститутку?
— Она русская, я русский. Почему нужно терпеть, когда двое засранцев обижают мою соотечественницу? Поэтому у нас детские дома переполнены, а в Армении их вообще нет. Тронь армянина — сбежится вся армянская рать.
— Слушай, чего ты распалился? Изувечил двух иностранцев и державные речи несешь.
— Как ты высокопарно! Так разговаривать чекистам даже с друзьями положено? — Николай вспылил.
— Да ладно, дал в харчо и будет. Надо вопрос снимать, — Хлопынин положил руку ему на плечо.
Через день Николай улетел, сославшись на занятость.



20

Через месяц в Москве неожиданно появился Хлопынин. Без звонка он заехал к Николаю на работу.
— Старик, меня отозвали. Контракт не продлили. Я тут разговаривал, есть вакансия на должность замдиректора по хозяйственной части в Институте химической физики Академии наук. Но секретарь парткома уперся. Может, ты знаешь кого из этих академиков?
— Узнай, кто секретарь парткома?
— Аленин Эдуард Михайлович. — Хлопынин вынул бумажку.
— Это Эдик! Точно, он сразу туда распределился... Трудяга, всегда гранит науки грыз и, смотри, догрызся. Этот крупнейший институт Академии наук создавал великий Николай Николаевич Семенов, один из отцов нашей атомной бомбы. Нобелевский лауреат... Мы с Эдиком на Целине вместе в студенческом отряде были. А после окончания института пару раз виделись. По Целине помню, Эдик все о бане мечтал...
В Сандунах Аленин и Николай лишь один раз зашли в парилку.
— Ведь только мы с тобой просо убирали. В сентябре по утрам иней на траве, и сто четырнадцать точек шприцем, а солидол ледяной, не давится... — Эдик закрыл глаза.
— А мы тебе завидовали, когда ты о книге Эйнштейна и Инфельда «Эволюция физики» рассказывал. Ирочка Семягина тебе в рот смотрела. А потом вы с ней на кошары ночевать ходили, — Николай улыбнулся.
— Да ничего не было. Она просто замуж хотела. А как ты «механическую фанеру» придумал, когда зерно с токов возили, — Аленин поднял кулак.
— Тебе медаль за освоение Целины дали, а мне грамоту. За тобой всегда успех ходил. Ирка просекла сразу, за кого держаться надо, теперь ты уже членкор.
— У нас говорят: «поц-шрайбер»[21], это точнее, — усмехнулся Эдик. — Не получилось с ней. Ей родители в койку разрешали только через ЗАГС.
— Я почему-то вспоминаю, как наши девчата не хотели через вошебойку проходить, когда уезжали, — Николай налил в стаканы пиво.
— Там же раздеваться догола надо было, а вагончик один на всех.
— А знаешь, почему ты с нами очутился на сборке комбайна?
— Почему?
— Ирка сказала: «А кто тяжести будет таскать?»
— А помнишь бригадира-немца, Вальтера Зеемана? Мы с тобой один раз ночевали у него. На стене полотенце висело с вышитой надписью «Die Heimat ist mit uns»[22]. Наверное, уехал в Германию, — Николай цокнул языком.
В «Арагви» до позднего вечера Эдик и Николай под рюмку и хорошую закусь вспоминали, как ехали в теплушке в Орск, а оттуда в открытых кузовах полуторок в совхоз «Красный Чабан». Их группу разместили на конюшне, из которой вывели лошадей. На свежее сено положили солдатские простыни. В конюшне пахло навозом. Наутро разобрали по бригадам. Эдик с Иркой предложили Николаю отправиться с ними на сборку комбайна.
В поле лежала куча деталей. Коренастый мужчина с висячими усами, в телогрейке, представился комбайнером с Украины и сказал, что за три дня они должны укомплектовать комбайн недостающим оборудованием. С шутками Эдик с Иркой таскали детали, а Николай, по указанию комбайнера, орудовал кувалдой. На обед комбайнер уехал на мотоцикле.
Ирка достала из рюкзака буханку серого хлеба с непропеченной сердцевиной и твердый кирпич перловой каши. Вода была рядом. В небольшом озерце плавали дикие утки. Ирка сразу же разделась, демонстрируя фигуру. Они искупались. Вода была чистая и прохладная. А утки, посматривая на резвившихся, плавали у противоположного берега.
Вскоре вернулся комбайнер с худеньким мальчонкой лет десяти, который смотрел на живых студентов из Москвы, разинув рот. Мальчик повел Эдика с Иркой в кузню за пальцами для прицепа-копнителя. Когда стемнело, комбайнер завел мотоцикл, взял мальчонку и пообещал, что за студентами пришлет машину.
Становилось все холоднее. Такой яркий Млечный Путь они видели впервые. До утра, прижимаясь друг к другу спинами, они пытались согреться. Когда рассвело, на земле был иней, а в кузне никого не было.
К обеду они добрели до хижины, сложенной из самана. У входа тлело несколько кусков кизяка, с подветренной стороны очаг был защищен прогоревшим железным листом. На табурете сидела пожилая казашка в цветастом халате, а молодая, в косынке, засаленных шароварах и стеганой шелковой безрукавке, перебирала ей волосы, отыскивая живность. Обнаруженные жертвы она деловито бросала в огонь.
Сообразительный Эдик подтолкнул Ирку. Та подошла к женщинам и спросила, можно ли купить еду. Из хижины вышел немолодой казах в стеганом халате и с ружьем.
Молодая скрылась в хижине и скоро вынесла что-то в мокрой тряпке. Она задрала штанину и, вынув из тряпки комок сырого теста, стала энергично отбивать его на коленке, пока не получился блин. Потом поплевала на одну сторону блина, оплеванной стороной поднесла блин к железному листу и ладонью пару раз ударила по нему. Блин прилип к листу. Через несколько минут он подрумянился и отвалился. Девушка подняла его, сдула золу и протянула страждущим. Пожилая сказала, что это стоит рубль, а за мясо брать деньги не будут.
Молодая опять убежала и привела упирающегося барана. Женщины повалили его на землю, пожилая кинжалом перерезала животному горло. Ирку стало рвать, а Эдик побледнел. Молодая принесла закопченный чан, ловко установила его меж кирпичей, подбросила кизяка и раздула огонь, так что огонь стал облизывать закопченные бока чана. Когда вода вскипела, пожилая бросила туда разрезанный на части ливер.
Ирка и Эдик отказались есть, а Николай отрезал кусочек от бараньего сердца.
Только к вечеру они дошли до небольшого чистенького поселка. В стандартных домах на окнах были цветы, около каждого дома клумбы. Здесь жили поволжские немцы-переселенцы. Путешественников накормили, уложили в чистые постели.
Ирка объявила, что спать в одной комнате с мужчинами не будет.
Утром Вальтер Зееман отвез на мотоцикле с коляской тройку путешественников в дирекцию совхоза. Началась сенная эпопея.
— Помнишь, ты сказал, что через тридцать лет мы будем вспоминать это счастливое время? — Николай поднял рюмку.
— Хорошо, если бы еще через тридцать мы смогли бы рюмки держать, — Эдик залпом выпил. — А ты знаешь, я одно время с Вальтером переписывался. Лекарства посылал его дочке, у нее проблемы с глазами были. Ее Анной звали, вылитая Марика Рокк[23]. Ирка приревновала и отказалась садиться ко мне на колени в мотоциклетной коляске. Анна тогда сказала Ирке: «С одного раза не родишь», — и принесла подушку. Мы в той коляске так и тряслись — сверху Ирка на подушке, снизу я.
— Сейчас, небось, не одна мадама хотела бы потрястись на коленях у поц-шрайбера, и безо всякого мотоцикла. На тебя всегда прекрасный пол реагировал позитивно. Видать, дамы перспективу чуяли. Как сложилась жизнь Ирки?
— Не в курсе. После института, — Эдик налил по новой, — разбежались. Смеяться будешь, мы с ней ни разу в койку не попали.
— Все мы бежим, бежим вперед, не оглядываясь. Иногда неплохо оглянуться, — Николай поднял рюмку.
— Ты философом стал.
— Нет, просто часто думаю, кем не стал, а мог бы.
— Пустое это! Главное, кем стал и что смог. Важны не затраты и пройденный путь, а только результат. А Ирка или Анка — не имеет значения.
— Я знал большого человека, у него была Лизавета, и он считал по-другому.
— И где они сейчас?
— Их нет уже.
— Жаль, я бы поспорил с ним.
— Не поспорил бы, если б их вдвоем увидел… Скорее позавидовал… — добавил тихо Николай.
— Романтиком ты был, романтиком и остался. — Эдик покачал головой.



21

Через месяц Хлопынина утвердили в новой должности, и он занял большой кабинет в административном корпусе на улице Косыгина.
Николай взял отпуск и вторую неделю проводил в Москве, днем захаживал в министерство, вечерами гулял по городу, ходил на концерты.
В газете появилось сообщение, что назначен новый министр. Николаю позвонили из управления кадров министерства и попросили сдать дипломатический паспорт. Когда он пришел в министерство, ему объявили, что коммуниста Лаптева вызывают на бюро райкома.
Второй секретарь райкома стоя зачитал справку и обратился к провинившемуся:
— Николай Григорьевич, вы руководите советскими людьми. И ваша задача, как коммуниста, воспитывать в них чувство гордости за наши идеалы. А ваш поступок — это проявление буржуазного лжепатриотизма.
— Я понимаю. Не сдержался. — Николай встал.
Ему объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку.
Николай молча направился к выходу. Ему так захотелось вернуться и сказать: «Пока мы отказываемся от своих офицеров, попавших в плен в Анголе, а американцы высылают авианосец за провинившимся дипломатом, о каком патриотизме можно говорить?» Но было уже поздно. Он спускался по мраморной лестнице с чугунными перилами, по которой в начале века, звеня шпорами, поднимались настоящие патриоты — многие из них сложили головы за Россию.
Из здания Киевского райкома партии, который размещался в особняке рядом с Министерством иностранных дел, он вышел на Смоленскую площадь и повернул направо, к Арбату. Теперь это разрисованная вольными живописаками пешеходная зона без тротуаров, ярмарка ширпотреба и место молодежной тусовки.
А когда-то... Какому жителю Арбата и прилегающих переулков неведомо, что старшина московских улиц — правительственная трасса? И если в одночасье на тротуарах, как из-под земли, вырастают шеренги серых плащей, значит, скоро поедет Он. И стало быть, пешеходам надо держаться подальше от проезжей части и речами не волновать людей в плащах. Не то арбатскую прописку враз можно сменить на ватник с номером в окрестностях колымской трассы или в забое под Воркутой.
Трасса трассой, а солнце и тогда светило — кому послабее, кому пореже. И юность не больно-то дорожила арбатской пропиской, потому как о другой не ведала. А если какой сметливый юный строитель коммунизма по недомолвкам интеллигентных родителей и догадывался про возможность перемены места обитания, то уж точно ватник с номером на себя мысленно не примерял.
Два десятиклассника, высокий Коля и тщедушный очкарик Яша, штатный суфлер и победитель всех олимпиад, шли по тротуару. Они не замечали пронзающую Арбат стрелу черных лимузинов с занавешенными окнами.
— Да, этому Сталину хорошо, — сказал Коля, — его к доске никогда не вызывают и пары не ставят.
Сразу четыре плаща обернулись. Яша, поняв оплошность и моментально оценив обстановку, громко пояснил:
— Вчера Женька Сталин в школе не был, у него мать увезли на «скорой».
Это лишило ребят «счастливой» возможности поменять прописку.
В классе действительно учился однофамилец Великого Кормчего. Когда новый преподаватель, делая перекличку, доходил до буквы «С», он вздрагивал и поднимал выпученные глаза на Яшку Фельдмана, сидевшего на первой парте. Тот кивал... Перекличка продолжалась с буквы «Т».
Женька Сталин придумал безотказный способ срывать контрольные. Он вставал и громко начинал петь: «Москва — Пекин, Москва — Пекин, идут, идут вперед народы!.. Сталин и Мао слушают нас!» Весь класс знал слова и стоя допевал песню до конца. Какая уж тут контрольная?!
Классная руководительница, математичка Эсфирь Ефимовна вела кружок «Любителей нестандартных решений» и пророчила Яшке большое будущее. Ее боялись и уважали. И при ней никогда хоровых выступлений не было... Зато были фантастические вечера, к которым готовили специальную программу. Приходили десятиклассницы из соседней женской школы. Каждой дарили гвоздичку.
Великая Эсфирь! Она учила математике и жизни. Когда она входила в актовый зал, все старшеклассники вставали.
Как сложилась судьба однофамильца?..
А Яшка закончил школу с золотой медалью, но ни в МГУ, ни в Физтех, ни в МИФИ его не взяли.
Около входа в кулинарию ресторана «Прага» плотным кольцом стояли зеваки. В центре под электрогитару вполне профессионально пел неаполитанские шлягеры волосатик. Николай опустил в картонную коробку десятку. Артист поблагодарил взглядом.
А раньше здесь был кинотеатр «Наука и знание». Показывали знаменитый фильм о путешественнике Миклухо-Маклае, который отдал по наивности друзей-аборигенов в «звериные лапы капитала»... Сейчас на Арбате бурлила неведомая Николаю жизнь.
Он еще не остыл от заседания бюро райкома. Почему он, русский человек, не может встать на защиту русской девочки?! Ему хотелось вернуться и сказать этим правоверным коммунистам, что патриотизм — это когда Яшка Фельдман, который диктант по-русски напишет лучше любого второго секретаря райкома или даже первого, не уезжает в Израиль учиться писать диктанты на иврите. И как ни хорошо Яшке будет на земле обетованной, все равно Шолом-Алейхем не заменит ему Шишкова и Куприна. И пусть знают все обкомы и райкомы, что, если еще где-нибудь кто-нибудь обидит его соотечественницу, по паспорту татарку или хохлушку, еврейку или русскую, якутку или немку, он лично за свои деньги приедет, прилетит, приплывет и с удовольствием «объяснит» обидчику, невзирая на любые последствия. А чем занимались жены и дочери некоторых русских эмигрантов, покинувших не по своей воле отчизну и не имевших средств к существованию? Кто знает, что привело эту миловидную хохлушку к небогоугодному ремеслу... Прав был генерал — жить крестьянскому потомку в ладах с самим собой, если он не погань, только на земле можно... А что? Жениться на немолодой доярке, дом-пятистенок поднять.
Николай долго не мог уснуть, ворочался, встал, глотнул коньяку из бутылки и твердо решил на следующий день положить заявление на стол начальнику управления кадров министерства. На его «сладкое» место найти желающих недолго, а министр — новый, подпишет не глядя.
В семь утра позвонил Хлопынин.
— Слушай, тут такое дело... Есть решение президиума Академии ввести в академических институтах должность замдиректора по внедрению научных разработок в промышленность. Я говорил с Эдуардом — ты самая подходящая кандидатура.
Через месяц Хлопынин опять позвонил и сообщил, что его кандидатура единогласно прошла. Это был август восемьдесят восьмого. Корчившийся в конвульсиях социализм теснили кооперативы.
Они сидели в ресторане «Метрополь». Выпили по паре рюмок «Столичной», закусили балычком. Потом заказали осетрину по-боярски и еще водки.
— Коля, послушай сюда, как говорят в Одессе. Есть на Украине город Шостка в Сумской области. Там несколько химических предприятий, они на оборонку работали. — Хлопынин поднял рюмку.
— Пленку комбинат «Свема» выпускает. Патронный завод знаю. Там еще завод «Химреактив» есть.
— В самую точку. Короче, «Свема» обратилась с предложением разработать технологию регенерации серебра из отходов пленки.
— Генерального директора «Свемы» хорошо знаю. Когда по стране ездил, с ним общались. Толковый и очень приличный мужик. На Западе был бы выдающийся менеджер. При всех недостатках советской власти, после войны директорами комбинатов случайных персонажей и дураков не назначали.
— В институте предлагают создать научно-производственный кооператив. «Свема» согласна, чтобы цех построил кооператив. Деньги вперед дают. Проблема есть одна: надо получить разрешение Гохрана на оборот серебра. Эдуард говорит, это решаемо... Коль, а может, ну его, хоть место, хоть кресло замдиректора? Делаем кооператив — и вперед. С твоим-то опытом и связями цех такой построить — что два пальца... прости, господи. А в институте, что нужно, я подмогну.



22

В ноябре восемьдесят восьмого Николай, в новом для себя амплуа председателя кооператива, впервые приехал в Шостку. Дела пошли.
В один из приездов он дожидался в приемной генерального. Вошла с какой-то бумажкой красивая, очень стройная, с большими зелено-синими глазами, молодая женщина. Только больной или слепой мог не обратить внимания на это совершенство.
Это была Наталия...
Теперь Николай бывал в Шостке не только по делам. Наталия приезжала и к нему в Москву. Ей очень нравилось появляться с ним в московских ресторанах, которые множились, как кролики в Австралии.
Роман с неимоверной быстротой набирал обороты. Такого еще в жизни Николая не было.
Как угорелый, он носился по стране, добывая оборудование и размещая заказы для нового цеха. Слава богу, деньги на счету кооператива были, и это решало многое. Вот уж когда в действительности оказался востребованным его опыт.
Ему, отдавшему полжизни работе на оборону, больно было со стороны наблюдать за творящимся в стране бессмыслием. Кто формировал новому политическому руководству страны взгляд на конверсию, столь далекий от глубинного понимания значения и места этого уникального и загадочного явления, именуемого оборонно-промышленным комплексом?
Не мог он без гнева смотреть, как спецы-оборонщики, облеченные интеллектом, знанием и умением, приспосабливались к новым реалиям. Снобы с лауреатскими значками на потертых лацканах окучивали грядки на подаренных властью шести сотках. Духом послабее — с пренебрежением к происходящему взялись за стакан с дешевой родимой. Кто побойчее, спрятал в картонную коробочку удостоверения о наградах, продал нажитое и поехал за турецким ширпотребом.
«Какой безрассудной недальновидностью нужно обладать, чтобы спокойно смотреть, как еще вчера закрытые таланты повезли за кордон синтезированный интеллект и технологии будущего».
Месяцы летели. Цех рос на глазах. Приближалось заветное — пуск!
Николай практически переехал в Шостку. Он снял маленькую квартирку рядом с городским универмагом. Почти каждый вечер прибегала Наталия.
Толкнув пяткой дверь, висла у него на шее и прыгала в постель. Через десять секунд вся одежда ее уже валялась на полу.
Страна бурлила. На заседаниях Верховного Совета нынешние мараты и робеспьеры сталкивали друг друга с трибуны. Николай слушал и спрашивал себя: «А кто будет оснащать армию и флот? Разве эти болтуны знают, как получается сталь для тракторов и танков, чем заправляются самолеты, какую скорость развивают подводные атомоходы? К власти должны прийти не интеллигенты-болтуны, а молчаливые технологи, способные организовать взаимодействие отраслей. Только они способны принимать взвешенные решения, которые через месяц не надо отменять.
Революционная говорильня всегда заканчивается падением производства, появлением разных оккультных вещателей. СССР — это прежде всего индустриальная мощь, а это заводы, оборудование, сырье, кадры, транспорт… Армия, наконец, без которой ничего не будет».
Заслоняли эти тяжелые мысли лишь знакомая предпусковая суета и объятия Наталии.
Третью неделю московская бригада из института химфизики не выходила с комбината. Николай похудел и осунулся. Содержать бригаду было уже не на что, а просить аванс за сдачу цеха в эксплуатацию без гарантии его работоспособности он не мог.
Вечером к нему подошел старший московской бригады и сказал, что они исчерпали все варианты, а отрицательный результат — это тоже результат в научном эксперименте.
Николай молча выслушал и предложил членам бригады вернуться в Москву — за их собственный счет. Это был крах! Значительная часть заказов выполнялась под его честное слово, с оплатой потом, когда запустят цех.
Николай все чаще прикладывался к рюмке.
Шли пятые сутки, как Николай узнал о случившемся. Ранним утром прибежала запыхавшаяся Наталия. Николай сидел на кухне и молча смотрел на пустую бутылку.
— У тебя есть я — значит, есть все. Я тебе сколько раз говорила, что ты меня недооцениваешь. — Он кисло улыбнулся. — На комбинате есть технологи, они согласны запустить. Вечером придут.
Выбора не было, хотя условия, которые выставили заводские, оказались запредельные. Николай пригнал в залог свою новую красную «девятку».
Еще через два дня Наталия опять примчалась в семь утра, вынула бутерброды и, победно встав в кухонном проеме, выпалила:
— Тебя директор «Химреактива» помнит. Он хочет с тобой встретиться. У него есть конкретное предложение — поставить через кооператив оборудование для линии по производству универсального чистящего препарата. По немецкой технологии.
С директором Николай встретился в кафе. Они прилично взяли на грудь и ударили по рукам. Самое главное, что требовалась только поставка оборудования, а монтаж завод брал на себя.
Николай опять заколесил по стране.
Счастье, как и беда, не ходит в одиночку. Заработал «серебряный» цех. Николай расплатился с заводскими. Наталия ходила гордая. Она уехала в Киев, как сказала, по делам, а когда вернулась, вечером пришла с пакетом, там был красный свитер крупной ручной вязки. Спереди надпись большими буквами: «I am only yours — You are only mine»[24].
— Я тоже могу подарки делать. — Она посмотрела на Николая. — Можем денежку заработать... Под Киевом предлагают мои друзья приобрести целый подъезд в новом доме, на паях, и покупатели уже на квартиры есть. У них просто денег не хватает.
— Ты моя спасительница, умница, голубушка! А пролетим?.. Только я, вроде, выбрался...
— Не пролетим. Это мои друзья.
— Без тебя — хоть на кладбище! — Николай обнял Наталию.
— Не задави свою голубушку вместе с умницей... А на кладбище вместе поедем, на белом «мерседесе» с белыми розами. Я буду в белом подвенечном платье, а ты в белом смокинге. Хоть по дороге этой буду твоей невестой, а когда закопают — твоей единственной женой... Или опять найдешь причину?

Операция прошла удивительно быстро. Деньги были на счету.
Зная, что днем мужа не бывает, Николай, как всегда, в обеденный перерыв позвонил Наталии домой. Она прибегала покормить сына.
— Мы хорошо поработали, стали состоятельные… малость. Давай махнем куда-нибудь, ну, скажем, в круиз по Средиземному морю на неделю. Сможешь дома объяснить? Представляешь, две недели только вдвоем, в одной каюте… Ты никуда не бежишь!
— Попробую, — Наталия положила трубку. — А потом мы поженимся.
Николай купил две путевки и, радуясь предстоящему путешествию, позвонил любимой. По голосу ее он понял: что-то случилось.
— У сына кашель не проходит. А вчера кровь на подушке была. Надо везти его в Киев, — Наталия захлюпала.
— Давай круиз отменим. У меня друг в Морозовской детской больнице. В Москве положим. Там очень серьезные специалисты.
— Нет. Муж уже договорился в Киеве. А тебе отдохнуть надо. Поезжай один... Если звонить будешь, звони сестре. Я там буду. — Она продиктовала номер телефона.
— Я без тебя не поплыву. Хочешь, в Киев приеду?
— Зачем, я у сестры мужа жить буду. Видеться все равно не сможем... Сама справлюсь. Это ведь мой сын.
— А я думал, что рядом с тобой... Пока живой. — Николай повесил трубку.
«Слава богу, в прошлый раз он промолчал, когда Наталия опять предложила пожениться. А он ведь уже не исключал такого развития событий… А теперь все встало на свои места. Не сложатся у него отношения с сыном, и вся конструкция их семейного счастья рухнет… Что делать тогда? Наталия уйдет, и он останется никому не нужным стариком… Лучше так! Надо подумать… А чего думать? Разве не ясно…»



23

Он стоял на корме теплохода «Леонид Собинов», который отчаливал от пирса одесского порта. Великий город музыкантов, артистов, писателей и авантюристов.
«Да, у Наталии своя жизнь. Нет у них будущего... Раньше за спекуляцию можно было партбилет потерять, а теперь арбитражная сделка... Ведь она так молода, а он старый пень, ну какое у них будущее? Как времена меняются. Еще недавно таким, как он, нельзя было и подумать, чтобы пройтись даже по золотому песку «шестнадцатой республики», Болгарии, а теперь — Кипр, Египет, Турция... Вот если бы вместе с Наталией — это был бы настоящий праздник... Что происходит со страной? Почему Кремлю не ясно, что именно сейчас, когда не объявлена военно-стратегическая доктрина, нужно максимально расширять свое присутствие на мировом рынке вооружений, а не переводить технологическую и интеллектуальную мощь оборонного комплекса на изготовление сковородок... Неужели с Наталией конец? Она ведь неспроста сказала: “Это мой сын”».
Неожиданно кто-то сзади его хлопнул по плечу. Николай обернулся. Коренастый мужчина с волнистыми, красиво посеребренными волосами, в круглых очках, улыбался:
— Полутяж[25] Николай Лаптев, «Динамо-Москва», — или уже супертяж[26]? Не узнаешь поверженного? А как в челюсть правым боковым чемпиону Азербайджана, да у него на родине, в присутствии друзей и девушек! Привет, дорогой... Вот так встреча! Ты кто, где?
— Так, гужуюсь помаленьку... и неспешно.
— А я в нефтяном, завкафедрой. Как ты меня тогда угомонил! Знаешь, я после этого бросил бокс, и спасибо тебе. Защитился. Чем раньше уйдешь, тем больше успеешь.
— Ты тоже не очень интеллигентно по моему фейсу прошелся, обе брови мне снес. У меня веки, как гроздья, висели. — Николай окончательно вспомнил Рустама.
Это были Всесоюзные соревнования на первенство Центрального совета «Динамо». Николай приехал в Баку в отличной форме, в ранге кандидата в сборную страны.
— Пойдем отметим, — сказал Рустам.
Перед самой посадкой на теплоход им выдали талоны с печатью — картонные внутренние деньги, которыми можно было расплачиваться в буфете.
К обеду они еле стояли на ногах, но по-прежнему методично подходили к буфетной стойке.
Всех туристов пригласили в главный зал, чтобы представить команду теплохода и сопровождающих круиз артистов. Бывшие соперники по рингу сидели у самой сцены и громко разговаривали; с лексикой у них было все в порядке.
За соседним столом разместился известный певец Александр Барыкин. С ним были крепкие парни, которых представили как группу поддержания общественного порядка. Барыкин подошел к Рустаму и вежливо попросил говорить не столь образно.
— Отдыхай, певун, — грубо ответил Рустам, поправляя очки.
Из-за соседнего столика молча поднялись шестеро амбалов. Николай поднял руки:
— Мужики, порядок... Нет вопросов, все под контролем... Отдыхаем. — Он обнял Рустама и силой усадил его.
Упали очки, Рустам и Николай безуспешно пытались их поднять, мешая друг другу. Зал начал смеяться. Наконец очки были водружены на штатное место, снова упали, но Рустам успел их поймать рукой.
Ведущий обратился к залу:
— Дорогие друзья, если среди вас есть желающие продемонстрировать свое мастерство или необычное умение — ждем!
Рустам, покачиваясь, пошел к сцене — с поднятой рукой, в которой держал очки.
— Здесь сидят два чемпиона в полутяжелом весе, правда, бывшие. Мой друг, чемпион Москвы, мастер спорта СССР Николай Лаптев, и я, чемпион Азербайджана, мастер спорта СССР. Ничего, что бывшие. Мастерство пропить нельзя. Если найдутся перчатки, бинты и приличное что-нибудь на ноги, мы устроим двухраундовый мастер-класс. — Все зашумели. — Благодарим за поддержку. Сегодня мы проводим тренировочный сбор, а завтра с утра на верхней палубе натягиваем канаты... Гонорар в пользу детей Сенегала.
Буфет работал до пяти утра. Наутро двух прилично одетых немолодых туристов в галстуках нашли на носу теплохода. К почти бездыханным телам обратился моряк в форме:
— Где ринг будем устанавливать?
— Спектакль отменяется ввиду погодных условий и слабо подготовленной тренировочной базы, — с трудом выговорил Николай.
Рустам не шевелился.
Но все же через два дня бой состоялся. Это было убогое зрелище. И хотя публика аплодировала, обоим было стыдно. Два несвежих мужика с неподвижными ногами, упиравшимися в палубу, как циркули, изображали скорее пародию на бокс, чем бой чемпионов, хоть и бывших.
На следующий день Рустам подошел с худенькой, миловидной, совершенно седой женщиной армянской наружности. Она была вся в черном.
— Моя жена Гоар, — сказал Рустам, ласково посмотрев на супругу..
— Николай. Мы с Рустамом знакомы с далеких спортивных лет. Рустам покорил не только бакинских, но и московских девушек.
— Я знаю. — Женщина протянула руку, застенчиво улыбнулась.
Рустам тихо спросил:
— А ты почему один?
— Холостякую пока. — Николай ухмыльнулся. — Жену ищу. Сразу не получилось, а теперь, сам понимаешь, непростое это дело: возраст, опыт… Требования…
Гоар поклонилась и ушла.
— У нее в Карабахе всю семью... Безумие. В Баку столько семей смешанных... Как это могло случиться? Такая страна. Дружба народов.
— Еще не то будет. В Таджикистане вооруженные националистские формирования уже собираются.
— Бред. Русские научились бастурму готовить, армяне — борщ украинский, в Баку можно было клецки белорусские заказать. Неужели это все ненужным оказалось? Или рецепты спутали? — Рустам говорил негромко.
— Наверное, не только рецепты еды. Может, не тем путем шли, или, еще страшнее, не туда. — Николай ухмыльнулся.
— А может, неправильные ориентиры были? — Рустам удивленно поднял свои густые с проседью брови.
— Какие могут быть ориентиры в обществе, где павлики морозовы — герои, а изверги-исполнители — элита. Где большинство говорит одно, делает другое, а думает третье. — Николай положил руку на плечо Рустама.
— Но так мы жили семьдесят лет, строили Магнитку и Днепрогэс, выпускали лучшие танки и первыми поднялись в космос. Разве этого не было?
— В том-то и парадокс... Гитлер — чудовищное зло, но он объявил своих врагов, искал их и методично уничтожал индустриальным способом. А что делал Владимир Ульянов? Истреблял российские мозги, элиту нации, ее культуру, экономику. Иосиф Джугашвили просто расстреливал и гноил миллионы, дабы остальные тряслись от страха, ходили с плакатами и благодарили Ирода, что сегодня их не зачислили во «врагов народа». Разве это секрет, что на следующее утро составители списков врагов сами становились ими? Разве надолго и серьезно можно что-то строить в этих условиях? Чуток громыхнуло, и рассыпалось все в одночасье, а на развалинах — беда, мой дорогой Рустамчик, чемпион Азербайджана в полутяжелом.
— Ты опасный человек, — Рустам беспокойно огляделся и покачал головой.
— Теперь уже не опасный. И ты, друг, ничего не бойся, не до нас нынче. Скоро все прозреют. Только кто и как исправлять будет? Не дай бог, из-за рубежа придут советники... Ты знаешь, сколько ночей я не спал, чтоб такое сказать!
— Как же ты с этим живешь, дорогой?
— Плохо живу, Рустамчик. А если честно, совсем не живу... Жду...
— Чего ждешь?
— Манны небесной, а может, часа последнего. — Николай отвернулся.
После позорного «боя чемпионов» путешествие окончательно перестало интересовать Николая. Он дважды заходил в рубку и просил разрешения позвонить в Киев. Но связь не работала. Он часами стоял у борта, глядя на воду и чаек. Шум, выпивка, девочки из группы поддержки раздражали его. Он вспоминал постоянно слова лермонтовского Печорина: «излишняя веселость в обществе неприлична, а грусть — смешна». Но ничего не мог с собой поделать. По пляжу Ларнаки он ходил одетый, отбивая ногой пластмассовые бутылки. Море ему казалось грязным, и лезть в воду не хотелось. Рустам появлялся на палубе с детьми и несколько раз приглашал Николая на семейное чаепитие, но после трех вежливых отказов просто здоровался.
Египетские пирамиды в натуральную величину казались Николаю грудой каменных блоков, а знаменитый александрийский базар с его запахами и шумом он покинул через полчаса. «Какое варварство! На сетках сидели курицы с отрубленными ногами… Азия». Если бы можно было вернуться, не дожидаясь окончания круиза, он непременно это сделал бы. В Константинополе он истратил всю валюту на золотые украшения для Наталии.
Мысль, что с Наталией все кончено, сверлила мозг. С этой мыслью он тяжело засыпал и с трудом вставал, пропуская завтрак. В буфет он заходил после обеда, после ужина и еще перед сном — уже в усиленном варианте. Он ненавидел себя за то, что не отказался от круиза.



24

Из Одессы он сразу поехал в Шостку. Вечером Наталия впорхнула к нему в квартиру.
— Ну слава богу, с сыном оказалась ложная тревога. Просто затяжная простуда. Парень растет. Иммунитет ослаблен. Ты почему не звонил?
— Я пытался. Не удалось, связь плохая. — Николай не мог сдержать эмоций. — Соскучился. Больше без тебя — никуда.
— Изменял мне?
— Только сумасшедший может смотреть на других женщин после тебя... Весь круиз я одну мысль думал.
Наталия надела привезенные Николаем серьги в виде больших колец и крутилась перед зеркалом.
— Давай твой день рождения отметим вдвоем в «Национале». Я номер сниму, а вечером — в ресторане. Ты бабам нервы будешь трепать, а я какому-нибудь ретивому в хавальник вмажу... если пригласит тебя танцевать или позволит какую-нибудь бестактность.
— А что мне надеть?
— Купим все новое. Я места знаю, где красавиц одевают, а потом... раздевают.
— Нахал. У тебя одно на уме.
— Неправда — два.
Они решили вместе ехать в Москву. Наталия светилась.
...Проводница показала на третье купе. Николай дернул за ручку. На нижней полке сидел небритый мужчина, с красным лицом, в тельняшке без рукавов, грудь и руки сплошь покрыты татуировкой. На столике — грязная газета, на ней откусанные головы кильки, хлеб и бутылка водки. Содержимого в ней было на самом донышке.
Мужчина, не поднимая глаз, спокойно изрек, ковыряя алюминиевой вилкой в зубах.
— Валите отсюда. Праздник у меня.
— Это кто там возникает на моем пути? — Николай повернулся к проводнице.
— Больше местов вдвоем нет, — ответила та испуганно.
— Лады. Барышни, вы там в коридорчике пошепчитесь. Надо с уважением. Корефана встретил. — Николай резко задвинул за собой дверь.
Сидевший молча взял бутылку, поболтал, запрокинул голову, вылил в горло остатки и неожиданно резким движением сделал «розочку» о край стола. Также молча Николай правым прямым всадил попутчику в лоб. Тот ткнулся затылком в стенку и выронил «розочку». Николай двумя руками обхватил несчастного за голову и шмякнул лицом о металлический кант столика. Что-то хряснуло. Мужчина закрыл ладонями лицо и промямлил:
— Приходи, живи всей семьей.
— Слушай внимательно, корефан мутный. Шевельнешься до утра, бейцы[27] на колеса намотаю.
«Корефан» удивленно посмотрел на ладони, они были в крови. Лицо его превращалось в сплошную гематому.
Николай выглянул в коридор и протянул Наталии полотенце:
— Быстро в туалет. Намочи холодной водой.
Спустя пару минут в купе вместе с Наталией вошла проводница.
— За что его так, родимого?!
— Да у него флюс, зубы болят, — Николай положил на лицо раненому мокрое полотенце. — Слухай сюда, чудо вагонное. Я тебя ласково. А могу еще теплее.
— Ты кто? — донеслось из-под полотенца.
— Дед Пихто, х... с горы, мохнатый. Вафельку возьмешь за щечку?[28] Отдыхай. Утром ливер твой смотреть будем, лепило[29] свой, в соседнем вагоне едет.
— Все понял, хозяин.
— Ну и лады.
Наталия, прижав руки к груди, дрожала.
— Я боюсь, Коля...
— А нынче кто не боится? Вон сосед наш гостеприимный тоже труханул малость, а сейчас успокоился... — Николай закинул сумку наверх. — Мать, залезай на верхнюю и отдыхай. У нас дел-то поутру навалом. — Он повернулся к Наталии. — Алика мыть[30] будем.
Николай лежал на средней полке. Он еще не успокоился. «Какие времена! Без райкома вопросы можно решать. Демократия».
Ночью никто не спал. Нижний кряхтел и негромко стонал. Когда поезд стал замедлять скорость перед Москвой, Николай спрыгнул с полки и зажег свет. Несчастный лежал на спине. Смятое полотенце, все в бурых пятнах, валялось на полу. Вместо лица у «тельняшки» была сплошная багрово-фиолетовая маска.
— Хозяин, мне встать можно? На парашу хочу.
— Не суетись. Вот выйдем, и ты потянешься, а опосля в вокзале ослобонишься.
Маска затихла. Николай смахнул полотенцем стеклянные осколки под стол и помог спуститься Наталии.
Когда они вышли на перрон, он посмотрел по сторонам и тихо сказал:
— Пойдем по платформе в другую сторону. Береженого бог бережет!
— Что ты говорил, я ничего не поняла. Какого Алика мыть?
— Я сказал по-родному, что у тебя детки малые, гостинец везем, а нашему соседу по купе посоветовал за гигиеной следить.
— Неправда. Ты ему что-то нехорошее сказал.
— Но ведь понял и успокоился. Точный перевод трудно сделать, но приблизительно я тебе правильно объяснил.
— Откуда ты это все знаешь?
— Детство легкомысленное и шустрое было.
Дома Наталия молчала. Они поужинали. Когда дело подошло ко сну, Николай обнял подругу, явно демонстрируя свои намерения. Она не ответила на его призыв.
— Ну, что случилось, солнце мое?
— Ты его так жестоко... Почему люди так ненавидят друг друга?
— Жизнь такая, какая есть. Будешь слюни пускать, не только в купе, в дом родной не попадешь.
Всю ночь она прижималась к нему, уткнувшись в его плечо, и вздрагивала. Николай спал беспокойно, периодически всхрапывал, просыпался и целовал Наталию в мокрые глаза. Утром он положил ее голову к себе на грудь.
— Ну, успокойся. Все позади.
— Прости, я такая холодная была. Теперь мне уже не страшно. Обними меня.
— Ну что ты, любовь моя. Я же не мальчик. На вечер сил больше останется. У нас сегодня важное дело — новогоднюю обновку пойдем покупать самой красивой женщине двух братских славянских народов.
Николай повел Наталию в ГУМ.
— За «стендалем» на второй этаж поднимемся.
— В каком смысле? — Наталия взяла его под руку.
— Купим тебе платья, красное и черное.
Наталия долго мерила и выбрала длинное закрытое бордовое платье с разрезом почти до талии и короткое черное, до самого «выше нельзя».
— Как насчет того, что «под»? — улыбнувшись, спросил Николай.
— А «под» мне ничего не надо, — с вызовом сказала Наталия. — Ты же сам говорил, что мне только пара лоскутков нужна. И то только из эколого-гигиенических соображений.
Когда Наталия, с высоко поднятой головой и прямой спиной, проходила мимо столиков в «Национале» и ее талия, бедра, грудь двигались одновременно и независимо друг от друга, представители обоих полов сопровождали широкий шаг красавицы восхищенными взглядами.
Они сидели у самого окна. Виден был Кремль. Николай положил на стол красную бархатную коробочку, в которой были кольцо, кулон и серьги с приличными «брюликами». Заиграла музыка. От углового стола, за которым расположилась серьезная компания плотных молодых людей с короткой стрижкой, отделился мужчина в темных очках и в светлом костюме. Он подошел к их столику и снял очки. Николай узнал Сергея.
— Привет, Колян! Видишь, времена поменялись, мне не стыдно твою подругу пригласить. Можно?
— Ее спроси.
— Она согласна, я кадыком чую.
— Ну тогда пляшите.
Все смотрели только на Наталию, она выдавала такой рок... Когда музыка стихла, Сергей галантно подвел даму, пододвинул ей стул, поклонился. Потом сел рядом с Николаем.
— На ловца и зверь бежит. Ты ведь с химическими заводами дело имел, начальство знаешь. Нам лабораторию одну надо по-тихому сварганить на каком-нибудь «ящике», чтоб кое-кому дотянуться трудно было. Никто в обиде не будет. В долю войдешь. Пошукай. Я через месячишко проявлюсь, обмозгуем. Там крупняк, совсем крупняк. Я отвечаю!
Сергей картинно поцеловал руку Наталии и вальяжно зашагал к браткам.



25

Николай уже давно решил для себя, что надо просто жить, точнее доживать, сколь бог даст. Радоваться природе, музыке, простым человеческим событиям. Его время — политическое, научное — ушло навсегда. Как когда-то — спорт! Газеты и журналы он читал только по бизнесу, телевизор включал, когда шли спортивные репортажи или передавали музыкальную классику.
Наталия третий день гостила в Москве. В доме порядок, в холодильнике украинский борщ, его любимое трехслойное сало.
В ночь на 19 августа 1991 года Николаю не спалось. Встал — еще темень была. Принял душ, побрился, потом вернулся в спальню, укрыл Наталию одеялом с головой, как она любила. На кухне долго читал любимый «Гранатовый браслет» Куприна. Когда стало совсем светло, включил телевизор. Страна узнала, что первое лицо государства по состоянию здоровья не может осуществлять президентские обязанности. За длинным столом сидели шесть человек. В центре вице-президент Янаев, с трясущимися руками, зачитывал обращение к нации. Бронетехника Таманской, Кантемировской и Тульской дивизий скребла московский асфальт.
Протирая заспанные глаза, в столовую вошла обнаженная Наталия.
— Что там случилось?
— Серьезные мужи в коммунистическое недалече опять взад зовут.
— С тобой — куда скажешь, дорогой: назад, вбок, вниз... — Наталия чмокнула его в нос и пошла в ванную. — Меня только не забудь взять, с сыном.
Три дня они не выходили из дома, пока в холодильнике не пришла пора казнить мышь.
После форосского спектакля привезли Горбачева, и страна стала готовиться к Беловежской вечере.
Великая империя, просуществовав от 25 октября 1917 года по старому стилю по 8 декабря 1991 года по новому стилю, порушив храмы, человеческое достоинство и веру в справедливость, приказала долго жить. На территории «дружбы народов», где, казалось, вечно будет править ЦК КПСС, появилась дюжина президентов и будущих эмиров.
— Ну вот, теперь ты — Мата Хари: в постели, от профессора, с которого никто не снимал форму секретности, выведываешь государственные тайны.
— А кто такая Мата Хари?
— Великая шпионка Первой мировой войны. Красавица, умница, танцовщица, наконец! Работала на несколько стран. Когда ее разоблачили и приговорили к расстрелу, солдаты, потрясенные красотой и мужеством разведчицы, целились мимо... Ведь мы с тобой нынче иностранцы, вступившие в нелегальные, в том числе, сексуальные отношения...
— Все поняла, под этим соусом ты, как всегда, решил смотаться. Наконец нашел повод. Так и скажи.
— Да нет, я серьезно!.. Вот это поворот... Что дальше-то будет?!
— А дальше ты женишься на мне, и мы заживем счастливо. Я буду тебе украинский борщ варить, с чесночком. И рожать, рожать… Красавиц и красавцев!



26

...Две недели пролетели. Ирина уехала домой. Прощаясь, они делали вид, что все нормально. Флирт окончен, можно поблагодарить друг друга за маленький спектакль, который они отменно сыграли. Вот только на сердце было неспокойно.
Жизнь входила в обычную колею. Несколько раз Николай порывался связаться с Ириной, но сам себя останавливал: «Зачем, пустое это…»
Время шло. Дела в кооперативе, который давно стал Обществом с ограниченной ответственностью, сокращенно — ООО, шли полным ходом. Мир с ужасом ждал сбоя компьютерных сетей, которые, по заявлениям некоторых малосведущих, но ретивых спецов, могли не перенести переход через «нули». Но, слава богу, все обошлось, и первый день третьего тысячелетия ничем не отличался от последнего дня второго тысячелетия.
Николай обзавелся охраной и серебристым «ягуаром». Фирма выполняла миллионные заказы. Его включали в разные рейтинги наиболее влиятельных бизнесменов. Однажды секретарша принесла сборник «Кто правит Россией», там был указан и Лаптев Николай Григорьевич.
Теперь он жил за городом. На втором этаже трехэтажного дома, обнесенного высоченным кирпичным забором, — огромный музыкальный зал. По вечерам звучали его любимые оперные арии и русские народные песни.
На очередную годовщину фирмы Николай пригласил на обед к себе домой руководство. Пришли одиннадцать пар. Он заказал еду во вновь открывшемся ресторане русской кухни.
— Родимую нужно закусывать, а не запивать, тогда послевкусие достойное, — хозяин аккуратно налил из запотевшего штофа в рюмку сидящей рядом Лидии Моисеевне, финансовому директору. — Когда я из спорта ушел, один заслуженный генерал учил меня, как правильно русскую трапезу начинать. Сначала надо щепотку квашеной капустки с клюквой или брусникой пожевать. Потом медленно, с удовольствием выпить рюмку холодненькой, закусить селедочкой с кружком репчатого лука без хлеба. Сразу настроение и обстановка будут благожелательные. Проверено опытом.
После монолога хозяина все выпили, и сразу застолье заладилось. Раскрасневшихся гостей хозяин пригласил в музыкальный зал. Он заранее отобрал свои любимые оперные арии. Целый час звучали голоса знаменитых вокалистов. Каждую арию Николай сопровождал небольшим комментарием. Увидев на лице главбуха вежливое утомление, Николай поднял руку:
— Друзья, сами будем петь. Я, на правах хозяина, начну:

Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда идти теперь солдату,
Кому нести печаль свою...

Кто знал слова, подпевали.
Разъехались далеко за полночь. Николай «добавил» и заснул не раздеваясь на диване в музыкальном зале, свернувшись калачом. Ему вновь приснилась женщина-комета с зелено-синими глазами. Она протягивала к нему руки, словно прося о помощи. В шесть утра он позвонил дежурному и сказал, чтобы пару дней его не беспокоили и что машина ему будет не нужна. Вызвал такси, оделся по-походному и поехал на Киевский вокзал. Он купил оба места в купе спального вагона. До отхода скорого поезда на Чернигов оставалось два часа. Николай прогуливался вдоль набережной.
Голова была тяжелая. Он облокотился на парапет и закрыл глаза. Внезапно появилось заплаканное лицо Наталии, она что-то говорила, размахивая руками. Николай открыл глаза. «Стоп. Это мы проехали».
На прогулку по Москве-реке стояла вдоль парапета длинная очередь парочек разных возрастов и мест обитания. У одного мужчины на плечах сидела малышка с белокурыми кудряшками. Она уцепилась за уши отца и с любопытством вертела мордашкой. Рядом стоял мальчик лет восьми, он степенно держал маму за руку. Николаю так захотелось подержать на руках эту кудрявую куклу. Мучала жажда.
Всю дорогу под стук колес он дремал.
Сидевшая на входе в филармонию бабуля, в телогрейке, в высоких шерстяных носках и галошах, с прищуром посмотрела на незнакомца:
— Ирина Анатольевна Богородская не работает уже год как. В Москву уехала. У нее сестра вроде хворает.
Николай вернулся на вокзал, взял билет на знакомый поезд номер пятьдесят восемь, который прибывает на станцию Воронежская в половине двенадцатого ночи. «А оттуда до Шостки шестнадцать верст — рукой подать».
На привокзальной площади его встретил знакомый адвокат с отбитыми фалангами, только теперь оградки не было. И стало быть, простой люд теперь мог поставить бутылку на постамент. Лужа, слава богу, не высохла. Кольнуло в сердце. «Может, не надо? Дай бог, у Наталии с мужем восстановилось. Или за достойного вышла, парня с девкой родила, как обещала. Зачем ей алкаш старый нужен?!» Под ключицей заныло. «Ну вот, приехали. Жаба грудная на постой запросилась».
Ноги шли по знакомой площади сами.
— Слушай, отец, здесь недалеко такой город, Новгород-Северский. Знаешь, как ехать? — Николай заглянул в кабину старенького «Москвича».
— Ну, знаю.
— Там перед городом холм большой есть. Ярославна по князю Игорю на нем плакала. Слыхал про это предание?
— Так давно это было, я еще в ясли ходил. Ярославна, чай, тебе не теща?
— Двоюродная по соседу. — Николай сурово посмотрел на водителя.
— А сколько денег дашь? Дорога совсем разбита. А оттуда куда?
— Никуда... Там и заночуем. Сколько хочешь?
— Дядя, ты не больной? У меня двое малы'х.
— Не дергайся, вперед заплачу. В обиде не будешь.
Ехали медленно. Когда показался знакомый переезд со шлагбаумом, Николай спросил:
— Слушай, братан, а сейчас нельзя водки или горилки достать?
— У меня всегда припас для солидного клиента.
Проехали мимо дома Наталии. Одно окно светилось.
— Притормози и давай свое лекарство. — Николай отхлебнул из бутылки и понюхал рукав. — Под мануфактурку, что ли? Знаешь такую закусь?
— А то! Хошь хлеба с салом?
— Можно, сейчас самое оно.
Когда они добрались до места, уже светало.
Николай забрался на холм высотой метров пятнадцать. «Неужели здесь тысячу лет назад Ярославна плакала по своему любимому?! А кто будет плакать по нему?» В ботинках хлюпало, мокрые штанины прилипали к ногам. Он снял куртку и положил ее на траву, сел. «У всех дети; кому повезло — Лизавета. А кому — родимая!»
В бутылке еще оставалось. Низкие тяжелые тучи закрыли рассветное небо. Он допил остатки водки и бросил пустую бутылку с холма.



27

По обыкновению, в субботу Николай просматривал накопившиеся за неделю несрочные бумаги и засиделся на работе. Вошла секретарша и спросила разрешения уйти:
— Приглашение от детского дома. На праздник зовут «папу Колю». Целый альбом рисунков прислали... Ваше интервью в «Коммерсанте» будет, на целую полосу. В пятницу опубликуют... Только что звонила врач из Онкоцентра на Каширке и просила срочно связаться. Вот телефон. — Она протянула листок. — Ее зовут Ираида Федоровна.
— Опять в меценатство зовут. Срочно не срочно, а помогать надо. Это святое.
Николай набрал номер. Ответил мягкий женский голос:
— Я звонила вам по поручению Наталии Жильцовой.
— Что случилось?
— Приезжайте, дело дней.
— Сейчас можно? — у Николая заколотилось сердце.
— На вас круглосуточный пропуск.
Николай вошел в палату. Одна койка была пуста, на второй лежало что-то, похожее на Наталию.
Он подошел ближе и сел на стоящий рядом стул. Наталия открыла глаза.
— Не хотел ты меня брать в Москву. Сама приехала и все сделала, как ты учил. Хотела тебе доказать. Ты все боялся, что молода я для тебя... — Из глаз ее показались слезы. — Прости меня, продала я твой подарок, — она часто задышала. — Когда в Москву приехала с сыном, поначалу тяжеловато было... — Наталия протянула руку, ладонь была влажная.
Николай вспомнил, как однажды она сказала, что линия жизни у нее коротковата.
— ...Мое сердце не хотел брать, свое мне отдай, с собой возьму. А тело кому хочешь... не могу больше говорить... завтра приди... сына... — Наталия закрыла глаза.
Николай поцеловал дорогую ладошку, уложил невесомую руку поверх одеяла и встал. Его трясло, холодный пот прошиб все тело.
На улице он подошел к дереву и, ткнувшись в него лбом, зарыдал. Нечем было дышать. В горле стоял комок. «Гаденыш я, паскуда последняя!»
Всю ночь Николай ходил по дому. Который раз он доставал бутылку водки и снова ставил в холодильник. Во рту было противно. Тошнило. Не хотелось ничего. Ему никогда в жизни не было так плохо. «Наверное, так расстается душа с телом».
К утру тошнота прошла. Николай налил полный фужер водки. Потом поставил четвертый акт «Бориса Годунова» и включил музыкальную систему на полную мощность. От погребального колокольного звона, который заполнил весь дом, содрогались окна. Николай выпил подряд два полных фужера. Сознание затуманилось: «Прости меня, солнышко мое, счастье мое потерянное... Я во всем виноват... Жди меня... »
Только когда вспомнился обрыв под крепостной стеной в Пиране, он задремал в кресле у камина. Вдруг он увидел, что солнце резко ушло за горизонт, разверзлась морская гладь и за окном появилась огромная черная птица с вращающимися, как у осьминога, зелено-синими глазами-окулярами. Птица разбила окно и, хлопая крыльями, подлетела к Николаю. Она обхватила его мохнатыми лапами с мощными когтями, которые стали сдирать кожу на спине. Потом чудище с криком вонзило клюв ему в грудь и стало высасывать кровь. Николай чувствовал, что жизнь покидает его, он держал птицу за лапы, пытаясь оторвать их от себя, но силы были на исходе. Птица отпрянула, выдернув из его груди окровавленный клюв, и, превратившись в старуху в чепце, из «Пиковой дамы», хриплым меццо-сопрано пропела: «Я твоя судьба, ты трус... Трус!» Николай, пытаясь понять, наяву ли это, провел рукой по лбу и шее. Он ощутил липкий пот. Дурнота распространялась по телу. Неожиданно показалось зеленое лицо Наталии, она шептала: «Родной, не бросай меня, спаси от этой старухи». Николай чувствовал, что сердце его останавливается. «Неужели это конец?» Он открыл глаза и потянулся к бутылке; она была пуста. Николаю показалось, что Сергей грозит ему пальцем.
В девять утра, с огромным букетом белых роз и с пакетами свежих фруктов, которые он купил на рынке, Николай шел по длинному больничному коридору. Дверь в палату была приоткрыта. Нянечка убирала белье с кровати Наталии.
— Когда это случилось? Она что-нибудь сказала?
— «Скажи...» — боле не поняла. Только увезли. Ты кто ей будешь?
— Дядя! — Николая начало трясти.
— Родной, что ли? — Нянечка внимательно вгляделась в него.
— Совсем родной. Только приехал...
Николай положил цветы и пакеты на кровать, вынул крупную купюру и протянул нянечке:
— Возьми себе все и помолись за упокой Наталии... Не дождалась, моя хорошая.
Он отвернулся. Озноб прошел по всему телу. Опять стало подташнивать и загорелось под левой ключицей. Николай сел на край кровати и обхватил голову руками.
— Воды принеси... Плохо мне... Зачем ушла без меня, где ты теперь, мое солнышко... Холодно ей, и меня знобит... — Не стесняясь, он зарыдал.
На похоронах Николай впервые увидел ее мужа и сына. Подошел к худенькому пареньку, очень похожему на мать, и молча протянул пакет. Там было пятьдесят тысяч долларов.



28

До конца недели Николай не ходил на работу и крепко прикладывался. Утром в субботу он встал рано, побрился. «Хватит слюни пускать. Решать надо».
Позвонил Хлопынину:
— Есть разговор.
Николай привел его на фирму в понедельник к девяти утра и представил коллективу как владельца и гендиректора. Весь день они сидели в директорском кабинете, даже не пошли на обед. Вечером Николай обнял Хлопынина:
— Теперь вперед, друже.
Николай вышел на улицу. Накрапывал дождь. «Это к счастью». Он отпустил водителя, сам сел в «Ягуар» и поехал в Староконюшенный.
Дверь открыла Ирина. Она была в знакомом кимоно.
— Щи крестьянские серые в печке сварить сумеешь? — Николай обеими ладонями обхватил ее голову.
— Мама моя рассказывала, как...
— Ладно, потом расскажешь... Выходи за меня!
— Прямо сейчас, здесь, на лестнице? Может, войдешь, на колени встанешь, попросишь руки и сердца, а я откажу!
— Попробуй отказать!
— А отношения будут демократические, партнерские?
— Никакой демократии! Спать только со мной. Полный домострой! Жить будем в деревне. Меня ублажать будешь без отлынивания, а в перерывах петь романсы и песни из репертуара Сергея Яковлевича и Клавдии Ивановны!
— А подумать можно?
— Думать буду я. У тебя никаких прав, одни обязанности. Разрешаю обсудить один пункт брачного контракта: «Ночевка на сеновале с обязательной музыкально-сексуальной программой еженедельно или раз в две недели». Остальное все согласовано со стариком!
— Какой еще старик?
— Ох, как трудно с вами, артистами. Старик подрабатывает в ЗАГСе Гименеем. Консультирует особо уважаемых персон. Вопросы потом. Теперь по делу. — Николай встал. — Сестра дома?
— Экзамены принимает.
— Ну, мне экзамен уже принимать не надо. Я лучше анекдот расскажу: «Встречаются два холостяка —
Веселый и Хмурый. Веселый спрашивает у Хмурого: “Ты чего такой невеселый?” Тот потупился: “Да, понимаешь, приведу барышню домой, говорю, давай, мол. А она ни в какую”. Веселый говорит: “Ну кто ж так сразу?! Надо по-культурному. Про книгу или писателя спросить”. На следующий день Хмурый приводит барышню: “Пушкина читала?” Та отвечает: “Нет”. — “Ну ложись, потом прочтешь!”»
— Так я еще контракт не видела!
— Потом посмотришь! А сейчас сообщаю — свадебное путешествие в Словению. С утра семейное чтение Вильяма нашего Шекспира.
— Если «Ромео и Джульетта», то не подходит, обоим поздновато.
— Нет! «Укрощение строптивой», в жестком варианте.



29

В Словении они повторили точь-в-точь маршрут, который Николай проделал уже с Наталией. Поднимаясь по трапу, Николай посмотрел на горы, покрытые снегом.
Как была счастлива Наталия, когда они перед отлетом сидели в открытом кафе аэропорта «Брник». Она улыбалась солнцу, горам, взлетавшим и садившимся самолетам, шутила, ласково называла его «глупым папулей, который фору даст пятерым молодым донжуанам». «До чего ж ты хороша, — сказал тогда Николай, восхищаясь этим совершенством. — Ты мое солнышко». Наталия вдруг стала серьезной: «А ты еще раз привезешь меня сюда, пока мы вместе?.. Дурачина ты, почему не берешь меня в жены? Ведь не найдешь лучше, и любить тебя никто так не будет!..» — «Конечно, привезу, родная», — ответил тогда Николай и поднял стакан с тройной дозой «Вильямовки».
Опять загорелось под левой ключицей, и стала неметь левая рука. Нагнувшись у проема, Николай загадочно улыбнулся стюардессе:
Добр дан.
С Ириной они уселись в третьем ряду бизнес-класса. Когда Николай стал укладывать сумку в багажник над головой, сидевший впереди седой мужчина обернулся. Это был экс-министр. Они улыбнулись друг другу. Николай нагнулся к Ирине:
— Извини, я встретил человека, который повернул мою судьбу. Без него и наша с тобой встреча не состоялась бы. Я подойду? — Николай прошел по проходу. — Андрей Федорович, узнали своего подопечного?
— Узнал, конечно, Лаптев Николай Григорьевич. Не вооружен, но очень опасен. — Экс-министр встал, у него по-прежнему было крепкое рукопожатие. — Я эту историю с нокаутом военнослужащих при исполнении на Президиуме Совмина рассказал. Не поверили. Просили живьем такого ухаря показать... Один министр серьезно сказал, что такой полезный опыт надо распространять для преодоления бюрократических препон и ввести при министрах, даже официально, соответствующую должность, с особыми правами для решения нерешаемых нормальным путем вопросов. Почти у всех были даже кандидаты!.. Какими судьбами?
— С супругой погостили в Словении. — Николай кивнул в сторону Ирины.
— Я раньше тоже сюда с женой ездил. Она «Рогашку Слатину» и открыла. Здесь лучшая магниевая вода, чистит весь организм. Очень удобно, врачи по-русски говорят... А сейчас — по привычке: поздно что-либо менять. Хошь не хошь — четырежды дед. Если успею, прадедом стану... Где сейчас обитаете?
— Бизнес. Сколько вас с благодарностью вспоминал! Как страну по вашему заданию проехал. Без этого моего дела не было бы... Здесь свободно?
— Садись, потрепемся. Есть чего вспомнить! У меня «Вильямовка» — лучше любого коньяка. Давай за встречу... БАСа помянем... Это он тебя подтолкнул. Великий человек, государственник с большой буквы, сейчас таких уж нет.
Всю дорогу они проговорили. Когда подлетали к Москве, экс-министр посмотрел в иллюминатор и тихо сказал:
— Просрали Союз. А ведь был референдум, и Горбачев мог применить силу. Так-то, бизнесмен Лаптев Николай Григорьевич... А жить надо все равно, хотя... Разве это жизнь? Мальчишки-лаборанты командуют... Нынче, как памперсы снял, так сразу и в министры. Я три года у ректификационной колонны аппаратчиком стоял, потом мастером-технологом был, цехом командовал. Главным инженером комбината в тридцать девять лет поставили, самым молодым в отрасли был. А из директоров меня сам Косыгин позвал, мне уж тогда пятьдесят два стукнуло. Одиннадцать лет министром не за деньги служил... Ты не поверишь, а у меня ведь и дачи нет... Рад был встрече. Будет совсем невмоготу, в сторожа к тебе попрошусь. Возьмешь?



30

Двадцать восьмого августа 2002 года к воротам Хованского кладбища подъехал серебристый джип «ниссан-патрол». Шел дождь.
В машине сидели двое — высокий немолодой мужчина спортивного телосложения и красивая загорелая женщина с тугим пучком черных волос.
Мужчина вышел из автомобиля:
— С главным агрономом вчера поговорили на высоких. Малость я переборщил. Он мужик приличный, дело знает, но с характером. Не прав я! Прошу тебя, позвони его жене, пригласи по-доброму на обед, — сказал мужчина, захлопнув дверцу.
Он прошел по аллее между могил и остановился у потерявшего форму, заросшего сорной травой холмика, на котором лежала железная табличка с размытой надписью:



Н. М. Жильцова
1971/23.05 — 2001/28.08

Мужчина поправил табличку, постоял молча, глаза его заблестели. Окликнул проезжающего мимо на грузовом мотороллере рабочего.
— Служивый, можешь прямо сейчас холм привести в порядок и табличку новую справить?
— Не вопрос! — Рабочий выключил мотор.
— Где памятники заказывают? — Мужчина протянул ему две купюры по тысяче рублей.
— На входе указатель «Гранитные работы». Через час все в ажуре будет, хозяин.
Мужчина вышел из кладбищенских ворот и рукой показал женщине, сидевшей в джипе, на вывеску «Гранитные и мраморные работы». Она понимающе кивнула и, запрокинув голову, зажмурила глаза.
Он открыл тяжелую, обитую железом дверь в одноэтажное кирпичное здание с решетками на окнах. За конторкой, в круглых старомодных очках, к дужкам которых была привязана резинка, сидел старик с обветренным, в склеротических жилках, лицом и редким пушком, обрамлявшим лысину.
— Такую дверь открыть — не один год тренироваться надо. — Мужчина осмотрел помещение.
— А вы хочете, чтоб на тот свет без труда пропуск выписывали? Туда уходить и сюда появляться в страданиях и трудах заказано. Иначе связь времен порвется… Кажется, так классик напутствовал… Чем могу порадовать или просто поговорить за философию жизни? — Старик поднял очки на лоб, привстал согнувшись и показал вошедшему на стул.
— Я хочу заказать достойный памятник.
— И во что оценивается с легкой руки это достоинство?
— Ну, скажем, тысяч сто американских рублей, наличными.
— Это уже разговор по нужному адресу. И позволю себе напомнить, что вы пришли вовремя, ведь я еще хожу своими ногами. Здесь есть настоящие мастера своего… простите, нашего дела. Сейчас позову, как говорили в добрые времена у нас в Одессе, специалиста по первому разряду.
Старик скрылся за боковой дверью. Мужчина стал рассматривать висевшие на стене фотографии памятников и надгробий.
Скоро старик вернулся с худощавым, средних лет, мастером. Тот был в пыльном комбинезоне, вокруг его шеи был повязан большой цветастый платок.
— Вот вам сразу и художник, и скульптор, и просто приличный человек, а это сейчас… антиквариат, как ваза из пирамиды Хеопса. Прошу сделать ударение — в одном хрупком теле столько талантов.
— Я бы хотел предложить идею памятника, — Мужчина пожал руку мастеру.
— Это многое упрощает, конечно. Но сначала надо отобрать камень под идею. — Мастер внимательно посмотрел на солидного заказчика.
— Идемте, уважаемый, — сказал старик.
Через боковую дверь втроем они вышли на задний двор, в несколько рядов заставленный каменными плитами и готовыми памятниками. Мужчина сразу подошел к трехметровой плите из розового мрамора, которая опиралась на кирпичный забор.
— …Из Италии, будет подороже. — Старик встал с тыльной стороны плиты и кончиками пальцев почесал в затылке. — Деньги и художественный вкус теперь не ходят вместе. Вы, похоже, исключение.
— Значит, поторгуемся, — мужчина улыбнулся, — оформляйте заказ. Готов внести задаток.
— Приятно иметь дело с серьезным клиентом. — Старик засеменил к двери, раскачиваясь, и по-клоунски расставляя носки.
— Сколько времени займет изготовление с установкой? — спросил мужчина, когда они вернулись в помещение.
— Около полугода, — ответил мастер.
— Нужно за три месяца, — твердо сказал мужчина.
— Договоримся, для солидных клиентов всегда есть варианты, — вмешался старик. — Если человек платит, мы работаем.
Николай достал фотографию смеющейся Наталии.
— Это не дочь и не жена. Я прав? — Мастер, прищурившись, изучал фото.
— Самый дорогой в моей жизни человек… Белый барельеф в овальном углублении на розовом фоне. Очень строго, как на камее. Надпись — только одно слово: «ЖДИ».
Старик попросил фотографию и, придерживая очки рукой, сказал задумчиво:
— Я уже давно на этой земле, но отдам всю прошлую жизнь за тот день, когда увижу, как вы положите розы этой красавице… Зачем спешить, туда еще никто не опоздал… Кто знает, удастся ли там встретиться? Там тоже свои порядки. Могут попросить на воротах свидетельство о браке.
— Она не жена мне. — Николай криво усмехнулся и внимательно посмотрел на старика. — Еще в советское время в Женеве я встретил одного немолодого одессита, часовых дел мастера. Не ваш брат? Вы очень похожи…
— Все евреи, кого этот импотент с черными усиками не погубил, теперь братья. А евреи с Одессы — так родные братья… Был такой писатель Исаак Бабель. Его сгубил Иосиф Джугашвили. Так этот инженер человеческих душ интересовался: «Почему Бог не поселил евреев в Швейцарии, где все говорят по-французки и чистый воздух?»
Старик достал платок, вытер лысину и продолжил:
— В Одессе меня мама Роза Исааковна родила, я ходил по Дерибасовской, как по своей квартире, семьдесят лет. Это был не просто город с памятником Ришелье и набережной, где круглый год можно познакомиться с красивыми женщинами и вообще с достойными людьми. Там договаривались настоящие мужчины, не только, заметьте, евреи. С ними не нужно было делать расписку, они давали слово и никогда не брали его обратно: ударили по рукам — и как в аптеке у Розенбаума. А сейчас кому руку подать?.. Мы сделаем вам заказ по первому разряду… Простите за пикантный вопрос, можете не отвечать! Эта красавица не еврейка?
— Насколько я знаю, у нее смешанная кровь. Прадед из-под Мариуполя, думаю, был еврей, жена его — из сибирских казаков, успела уйти с детьми, когда немцы пришли. Его расстреляли. Дед по другой линии — из-под Харькова, военный был, погиб под Сталинградом, а женат был на польке…
— Вы думаете, я о евреях пекусь. Я против, чтоб евреи вместе собирались в Израиле. Не послушались умнейшего Эйнштейна, а он знал, что говорил. Тогда Сталин настоял, ему так хотелось семнадцатую республику из советских евреев сделать... Два года назад солидный человек, славянин, своей жене Доре Лазаревне памятник за почтенные деньги заказал. Пятьдесят четыре года прожили. У них пятеро детей — все людьми стали. Если Президент найдет время со мной встретиться, я помогу национальный вопрос решить с экономией для бюджета. При смешанных браках, как только первый ребенок родится, субсидию в миллион рублей выдавать. Через двадцать лет национальный вопрос похоронят на этом кладбище. Я, наверное, не доживу, а самое лучшее место у входа оставлю, его никто не займет! — Старик поднял указательный палец, огляделся и погрозил округе. — Это я обещаю!.. Скажу по совести, моя первая подружка была гречанка. Она меня ввела в курс дела. Нет ее уже на земле, а я помню ее голос и глаза. Мы любили море, а море любило нас. Ночью мы уплывали с ней далеко и ничего не боялись, потому что были вместе. А потом возвращались, выходили на берег и прятались от людских глаз. Она расплетала косы, и я спал на ее длинных черных волосах. Нам не нужны были одеколоны, потому что мы оба пахли жизнью и морем. А какие слова мы друг другу говорили… Сейчас разве такие слова знают? Нынче по телевизору инструкции, как любить, дают. А мы смотрели на звезды и любили так, что Луна отворачивалась... Ее выдали за богатого, а у меня в кармане была фига... Мне за людей обидно. Без денег жить скучно, это арифметика, но нельзя, чтобы сначала деньги, а потом человек. Наоборот нужно, иначе связь времен порвется… Простите за назойливость, милейший, хочу спросить... — Старик смотрел на Николая поблекшими, слезящимися глазами. — Почему такой солидный мужчина в расцвете лет не оформил брачный союз с этой красавицей?
— Наверное, струсил, — Николай отвернулся и закрыл лицо ладонями. У него тряслись плечи. Один я здесь, понимаешь, старик, а она там одна. Предал я солнышко мое... И себя предал... Связь времен нарушил!
Старик пожал плечами.



31

Утром Ирина встала, причесалась, надела кимоно и вошла в кабинет. Муж спал одетым на диване, рядом на полу валялись пустая бутылка «Посольской» и фужер с отбитой ножкой.
Горел свет. На письменном столе лежали поэтические сборники и листок бумаги. Она прочитала строчки, написанные от руки:

За счастье отчитаться, за грехи,
За правду повиниться и за ложь,
За чистый воздух и за ядовитый дождь.
За все, к чему касательство имел,
Причиной был и поводом к чему,
За все, чему учился, что сумел, —
Ответ держать мне одному...
Прости меня, прости...
Один остался я, совсем один,
А думал, что вдвоем.

Ирина постояла у стола, без интереса полистала сборники, аккуратно сложила их в стопку, потом вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.
Когда час спустя она, с большим чемоданом, садилась в такси, в окне кабинета все еще горел почти невидимый на ярком солнце, бесполезный электрический свет. Она посмотрела на облака, улыбнулась и, закрыв глаза, захлопнула дверцу.
— Поехали вперед, — сказала уверенно Ирина водителю.



[1] Эластичная назубная прокладка, которую боксеры во время боя вставляют в рот для предотвращения травм.

[2] Комический дуэт народных артистов Украинской ССР актеров Ефима Березина (Штепсель) и Юрия Тимошенко (Тарапунька) знала вся страна.

[3] Ксива — документ, удостоверяющий личность (блатн.).

[4] Деньги (блатн.).

[5] Рынок в самом центре Киева, на Крещатике.

[6] Песни (итал. «canzone»).

[7] Пение без музыкального сопровождения (итал. «a cappella»).

[8] Постепенное, плавное усиление звука при пении (итал. «crescendo»).

[9] Движение голосов певцов в многоголосном музыкальном произведении (муз. термин).

[10] В. В. Стасов (1824-1906) — крупнейший художественный и музыкальный критик конца XIX — начала XX вв. Идеолог и руководитель Товарищества художников-передвижников и творческой группы «Могучая кучка», объединившей композиторов и художников. Выступал за реализм, национальный характер искусства.

[11] Надежде Крупской и Инессе Арманд.

[12] Весовая категория до 75 кг.

[13] Весовая категория до 81 кг.

[14] Манера ведения боя в боксе, основанная на контратаках.

[15] Атакующая манера ведения боя в боксе.

[16] Фарцой заниматься, фарцевать — спекулировать (блатн.).

[17] Сеть валютных магазинов в Советском Союзе.

[18] Деньги (блатн.).

[19] Один полный стакан виски без воды и льда и двойную порцию пасты без помидоров (искаж. нем.).

[20] Резкий удар снизу согнутой в локте рукой.

[21] Поц — мужской половой член;  шрайбер — писака (идиш).

[22] Родина с нами (нем.).

[23] Марика Рокк (Рёкк) — популярная киноактриса, «немецкий вариант Любови Орловой». Вершиной ее успеха стала цветная музыкальная комедия «Женщина моих грез», снятая в Германии в 1944 г. После войны этот трофейный фильм под названием «Девушка моей мечты» с огромным успехом шел в советском прокате.

[24] Я — только твоя, ты — только мой (англ.).

[25] Весовая категория до 81 кг.

[26] Весовая категория от 91 кг.

[27] Мужские яички (блатн.).

[28] Грязное, унижающее собеседника предложение (блатн.).

[29] Врач (блатн.).

[30] Обокрасть пьяного (блатн.).

  Биография ல  Библиография ல  Произведения ல  Новости ல  Фотоальбом ல  Пресса ல  Гостевая ல  Контакты