НЕ ОСТУПИСЬ, ДОЧЕНЬКА!

Из больницы Валентину Ивановну крылья несли. Сегодня на месткоме поставили ее в очередь на двухкомнатную квартиру.
«Подергались, правда, но ведь доче уже девятнадцать. Слава богу, старшáя в авторитете и замолвила словечко. И то, кому в радость по ночам судна из-под чужих таскать? Вошли в положение. Дай бог, и старшой, не ровен час, подмога от людей как пригодится! Кричит-шумит, а не загордилась. Гляди-ка, так они с Зоенькой, а там и с зятьком… Счастье-то какое!»
По дороге домой она залетела в продмаг, поделилась новостью со знакомой продавщицей, взяла под аванс бутылку портвейна «три семерки» и двести граммов шоколадного печенья для дочуры — уж такая сластена! Потом забежала к портнихе, рассказала про свое счастье и сговорилась насчет пальто для себя.
«Перелицевать небось можно, материал-то вечный, бостон — сносу нет. Только пятый год, как на толкучке вырвала по случаю. Залупила, правда, портниха, хоть и в товарках ходит. Совсем оборзела падучая [1], все ей воздуха [2] мало. И то правда, дом в коврах, а мельника [3] нет. — Женщина остановилась и тяжело задышала. — Но ничего, выкрутимся. Молодым оно нужнее. Конец квартала — из стройуправления принесут процентовки печатать. Все одно на приклад отстучу. Да ночных можно поднабрать — не привыкать параши скоблить. Вот и ночи покороче будут, и больным сгодится, чем на мокром преть. Да и старшáя в интересе — не зря старалась. Как быстро доча налилась, фигурная, коса в руку — мужики оборачиваются. И Карен парень видный, не из простых. Дети красивые, не дурные будут, неча ее внукам по помойкам казаков-разбойников ловить. На балкончике как хорошо с казачатами помиловаться! Молода, правда, Зоя, да ведь и она еще крепкая. Вот только сердце ночами длинными скулит, как псина безродная, сон гонит, под кадык давит — продыху нет. Кабы казачка малóго али малý дочечку — вот и ночи бы покороче стали. Все к кровиночке, не по параше чужой суетиться.
Светло и тепло на душе Валентины Ивановны. Вот ведь и ей судьба с солнышка тучи согнала.
«А доче-то радость, не на чужом любушку своего миловать. Счастья тебе, Зоенька! Дай, Боженька, дорожки ровной тебе, доча, не осклизлой. Ан дорога по жизни какая узкая, а сколь народу по ей толкается, все норовят скинуть, кто слабинку дал. А коль мешать тебе, доча, буду — за мной не станет. В монашки постригусь, а Боженька не сочтет — к погосту напрямки, небось не заплутаю. Дорожка-то к мазару [4] покороче будет. Провожатые не стребуются. Там уж Боженька простит и душу постылую отпустит. Коли людя'м не сгодилась да дочке помеха — на кой хлеб мусолить? Пусть кому понужней будет».
Очнулась Валентина Ивановна у самого дома. Старый Федька толкал носом авоську и преданно знобил хвостом. Она поставила авоську между ног, вынула из кулька пару кружков печенья, сунула псу. Потом медленно достала из кармана пачку «Астры» [5].
— Ну что, брат Федор, старость не в радость, — Валентина Ивановна затянулась и, выпустив сквозь щербинку в передних зубах сизую струйку, почесала пса за ухом. — Вот отдадим Зою за Карена и пойдем в монастырь, Боженьке послужим.
Сжав в кулаке сигарету и сощурившись, она втягивала табачный дым, пока пепел не обжег губы. Рваный, из нутра, кашель опять стал душить. Заныло под левой лопаткой, да в пальцах на ногах колотьба пошла.
— Совсем замучил, неладный! — натужно вырвалось сквозь приступ кашля. — Вот в бабки назначенье выйдет, и куряку брошу. Стыдно-то как перед внучочком, чему научится у бабки никудышной!
Валентина Ивановна грубо, по-мужицки, в сторону отхаркнула желтый мокротный сгусток. Пес ел суматошно, из пасти вываливались крошки. Вылизав все с земли, он поднял голову и, виляя хвостом, прижался к ее ногам.
— И то прикидываю, в монастырь пора. — Кашель не отпускал. Она присела на корточки и, сдерживая приступы рвоты, погладила пса. — Молодежь нынче норовит все по-своему, а приживалками… Богу послужить больно надо, а не ровен час не поспею! Схимну надену, отмолить сколь надо…
Она с силой провела ладонью по спине пса. Федор прогнулся, проскулил, затем положил ей голову на колени и закрыл слезящиеся глаза.
— Чистая душа. Может, и меня, беспутную, дурную, Боженька приголубит. Вона как, оскользнешься по молодой горячке, а потом где силушки взять душу отмыть?.. Грязюка прилипнет, скобли не скобли…
Быстро темнело. Занавеска была задернута. Дочь лежала на кровати, отвернувшись к стене и накрыв голову полотенцем. Так она всегда делала, когда не хотела разговаривать. Валентина Ивановна аккуратно прислонила авоську к тумбочке, подаренной ей к Восьмому марта Кареном.
— Доченька, радость-то какая!
Дочь не откликнулась. Но сегодня разве до девичьих капризов?!
— Ну, что приключилось? — Валентина Ивановна зажгла свет.
Чуя неладное, она прошла на кухню, выпила воды из-под крана, погасила лампу, разделась в темноте и легла рядом с дочерью. «Все никак не сохотились прикупить вторую кровать, да и ставить негде. Надо бы хоть раскладушку».
Сон не шел. Валентина Ивановна лежала, упершись остекленевшими враз глазами в уплывающий потолок. Внутри было пусто и прохладно, как тогда там, на нарах.

Последняя военная осень не скупилась на краски. Побуревшая от крови и стыда земля не успевала даже маленькими холмиками прикрывать изуродованные бездыханные тела детей своих. У войны своя мораль, свой счет. Полк, потерявший в августовских боях три четверти личного состава, стоял на переформировании в небольшой приграничной деревушке, чудом или по ошибке увернувшейся от войны. Оставшиеся в живых смывали со своих закопченных лиц пороховую гарь, тяжелораненых увезли в тыл. Прибывало пополнение.
Медицина занимала две крайние хаты, в ближней к лесу расположился медперсонал — полевой хирург, операционная сестра и три девушки-санитарки. В другой отлеживались легкораненые. Санитарка Даша, статная черноокая казачка, чаще других заступала на ночное дежурство. Была Дарья молчалива и легко отзывалась на девичьи просьбы заменить их в ночную.
Раненые, напропалую и не всегда безрезультатно заигрывавшие с санитарками, Дарью побаивались. У нее был острый язык и неприступный взгляд. Но истинная причина частых ночных бдений ее объяснялась не характером девушки. Она любила и пила эту, так не ко времени пришедшую, взрослую любовь жадно и безоглядно. Как только ситцевая занавеска, отделявшая столик дежурной санитарки, начинала раскачиваться от канонады солдатского храпа, Дарья надевала шинель, брала плащ-палатку и, улучив момент, когда дозорные отходили шагов на сто, бежала в баньку, что спряталась в ольховнике, у самой просеки. Внутри парилки провисла ржавая сетка, в ней когда еще сопрели сосновые шишки! Ольховая сырость забиралась через разбитое оконце, смешивалась с прелым хвойным духом, отчего в давно не топленной баньке стоял ведьминский дурман.
Здесь ждал ее молодой, еще не нюхавший пороху лейтенант с простым и ясным именем Иван. Сентябрь доживал последние дни. По ночам бродил туман, он забирался в баньку и холодил разгоряченные тела влюб­ленных. Однажды на рассвете, когда, слившись в одну плоть, лежали они, утомленные бурными и неумелыми ласками, раздался лязг гусениц. Остатки эсэсовской танковой дивизии прошли через деревушку, начисто исправив «ошибку» войны.
Надо было пробираться к своим. Днем лейтенант спустился к ручью набрать воды во фляжку и подорвался на мине. Дарья оттащила на плащ-палатке в овраг полуразорванное тело со страшно вывороченными ногами, прикрыла ветками. Документы и новенький ТТ забрала. Через два дня она давала показания в особом отделе армии. У войны своя мораль, свой ясный счет. Трибунал назначил ей десять лет строгого.

Страна уже готовилась петь «Едем мы, друзья, в дальние края, станем новоселами…» [6], а тридцатилетняя Дарья сидела на отполированной сибирским терпением скамье небольшой станции в трехстах километрах от города Томска. Она щурилась и курила, жадно затягиваясь и держа самокрутку в кулаке. У ног ее жался худосочный сидор [7] военного образца.
Дарья закрыла глаза. Вот она, Воля! А еще утром:
— Ну, Дарьюшка, и твой прозвенел. Что мог, для тебя сделал.
— Спасибо, Валя.
— Тебе спасибо. Стольких видел, а душу да кровь только ты и согрела. С тобой и узнал, что это такое. У тебя свой путь, а я как-нибудь доволоку. Мне все одно — без толку. Смысла не вижу…

Она хорошо помнила, как год назад, переминаясь с ноги на ногу, стояла в кабинете начлага…
Второй год, как ее перевели в этот лагерь. Работа не из легких: двенадцать часов в день они таскали тяжелые шпалы, в стужу и зной кайлом махали. Но режим был полегче. Уж больно начальству сдать полотно к сроку надо. Потому и хавка [8] получше, за норму к пайке масло полагалось. Дарье не привыкать к тяжелому: в войну скольких раненых перетаскала. А однажды немецкого офицера через минное волокла. Медаль «За отвагу» дали, важный, видать, был офицерик, живым доволокла, стонал больно. Напарница у Дарьи справная — доярка из-под Пензы, приземистая, крепкая бабеха. Полмешка жмыха из коровника домой унесла и «красненькую» [9] схлопотала.
Спустя неделю, как Дарью поставили на полотно, появился начлаг. Кивнув в сторону начальства, доярка через плечо негромко сказала:
— Барин явился. Кобель из кобелей, но по справедливости. На зоне по-пустому «отче» величать не будут. Длинный рядом — кум [10], шестерка при барине, утеху ему присматривает. Чую, на тебя глаз положил. Смотри, не лопочи, закон знаешь.
— Чай не первый год замужем, — Дарья сощурилась и посмотрела в сторону начлага. Короткие ноги в бурках, полушубок расстегнут. — Не больно-то завидный кобель, — усмехнулась она.
Длинный кивнул в сторону женщин:
— Вон та повыше, из новеньких, с характером, вроде как не бикса [11] и клопов давить не будет [12].
— Ты там в душе' поройся [13].
Начлаг не спеша проглядывал какие-то бумажки и курил лихо заломленную беломорину. В кабинете было жарко натоплено и дымно. Дарья недвижно смотрела на стенные часы, они шли, а с ними — и срок. На табурете рядом с часами лежал на боку незачехленный, видавший виды баян.
Начлаг виртуозно вдел друг в друга два сизых кольца, невозмутимо загасил на ладони папиросу и властно оглядел с головы до ног заключенную.
— На зоне, говорят, тебя уважают.
Лагерным чутьем, обострившимся за девять лет до нюха сторожевого пса, Дарья прочухала, какое предложение может последовать. Она сощурилась и, упершись взглядом в баян, тихо, но уверенно сказала:
— Куковать [14] не буду.
— Ты коней-то не гони и характер поумерь. Не такие тут ломались. — Затянувшись и выпустив с интервалом пару колец, начлаг хитро улыбнулся. — Не для того звал. На склад толковая приемщица нужна, на руку чистая. — И, подмигнув, добавил: — По ночам в лес бегать не будешь?
— А где лес-то? Вертухаи небось кругом! — Дарья ухмыльнулась уголком рта.
— Печатать можешь? — спросил он совсем примирительно и, не дожидаясь ответа, продолжил:
— Научишься — не велика мудреность, чай не на баяне перебирать. Машинка есть, человека — нет.
Она согласилась — все не кайлом колотун греть [15].
Спустя месяц начлаг вызвал ее к себе.
— Ну, освоилась? Небось как пальцы согрелись и печатать навострилась? Мне тут списки на материалку отослать в управление надо, — по-деловому начал он, потом помолчал и спокойно предложил: — Посумерничаем чем бог послал. Чай, давно домашнего не пробовала?.. Остаканимся?
Он налил себе и ей белого [16], посмотрел на Дарью ласково и внимательно:
— Прими для здоровья.
Она понимала к чему дело клонится, молча выпила и деликатно взяла ломтик сала. Градусы быстро ударили, и ей стало спокойнее. Начлаг налил ей еще полстакана:
— Ладно, потом отстучишь… Баня-то вчера была? Закусывай, — он пододвинул ей тарелку с салом. — Хлеб бери.
Дарья расстегнула верхнюю пуговицу телогрейки, кивнула и взяла сало. Пальцы плохо слушались, сало ускользало.
— Вилку возьми… — Он немного помолчал. — Иди подмойся у ведра, с чайника слей, вода еще не остыла. Там бритва на подоконнике и мыло — побрей подругу. Мне уж не по чину мандавошек на перекличку строить, — начлаг ухмыльнулся. — Белье в тумбочке чистое возьми… На диване постели… Не боись, не обижу, коли постараешься… Не забыла сама-то еще мужика?!
Дарья молчала. Хмель ударил ей в голову, поехало перед глазами, она качнулась.
— Ну, давай, шустри… У меня стрýмент справный, до глубины души достанет… Не заросло? — он криво улыбнулся и покачал головой. — Если что — лепило [17] свой, отремонтирует, а коли надо и лишнее потом уберет… Язык прикуси…
Когда одевались, начлаг посмотрел на нее удивленно:
— А ты жаркая.
Они сошлись. Начлаг сдержал слово и о лагерных делах не расспрашивал.

Теперь по субботам после лагерной помывки Дарья за кастеляншу в начальственном домике. Хоть и не Воля, а по другую сторону колючки, не хоромы, а вместо нар кровать со спинками. Занавески на окнах чистые, хотела какой узор вышить, да сноровку пальцы совсем растеряли, сколько уж годков по казенному календарю, дни считаны-пересчитаны! Где они нынче, мулине и цветочки в крестик, что бабуля наставляла?
Она достает из погреба тяжелую пятилитровую бутыль темного стекла с сорокапятиградусной нас­тойкой. Только ему, начлагу, рецепт ее ведом, и именуется она «Валентинычем». В одиноком таинстве готовится настойка, при запертых дверях да занавешенных окнах, лишь свеча в углу горит, чтоб пропорцию из снадобий не нарушить. А потом сорок суток, день в день, в бутыли, обернутой выцветшим красным флагом, дозревает до магической силы и тогда уж «Валентинычем» становится. Подавалось сие целебное могущество только именитым гостям в уважение да особо тяжким больным лагерным по чрезвычайной надобности. Кто доставлял ингредиенты для изготовления напитка, не считая, конечно, спирта медицинского, — были домыслы, но в точности никто не знал. Появлялась, правда, схимница в черном, с клюкой и мешком, и была она слишком стара, чтоб предположить иное.
— Что, дежурная по заведению, не обижают преступившие? — вопрошает начлаг, ловко просовывая плечи под большие ремни баяна. — Не дрожит очко [18], что ко мне на запевку после бани ходишь?
— На фарт польстилась, сама и в ответке буду, — бойчит Дарья, выставляя на стол нехитрую снедь.
— Одинокая ты, Дарья. Кому обиду бережешь? Чего со мной на клей пошла [19]?
— А где холостой, красивой да без ксивы [20] утешение искать, как не у отца родного? — она щурится, с ухмылкой разглядывая на свет граненые стаканы, чтоб ни соринки. Уж больно аккуратист начлаг за столом и в кровати.
— Капусту, с клюквой квашенную, и бруснику моченую в одну миску ложь — соку поболе будет, а сало тоньше, листиками режь — при закусе со рта дух не уходит, — в радость командует начлаг. — Как зелье мое перельешь в графин, бутыль сразу закупорь и в погреб. На свету витамин силу теряет.
Он растягивает на пробу правой рукой мехи, проходит пальцами сверху вниз перебором и прислушивается к голосу инструмента.
— Ну что, дружбан судьбы моей, споем чего без радости про жизнь-жестянку нашу странную? К инструменту надо с уважением! — обращается он к Дарье. — Не то характер покажет, звук вялый будет.
Голос у начлага отмерзший, с фальцетом, но слух отменный. Песни все протяжные и тягостные. Первый, полный, стакан начлаг выпивает в глоток под сало, второй стакан слегка пригубит, почмокает губами:
— Секретная тайна моя: жмура [21] с досок поднимет, а демократу половому [22] с полшестого на девять с четвертью враз покажет!
Начлаг придерживает большим и указательным пальцами стакан с эликсиром на левой коробке баяна, а правой неспешно, с закрытыми глазами ведет одну мелодию, без басов. После очередной песни он наклоняется вперед и, сделав небольшой глоток, смачно облизывает губы.
— Вот она, силища натуральная! Мне бы дом, хозяйство, конопатых выводок… Я тебя сразу приметил, как поступила. Гляжу, вроде не рыбка [23]. Судьба тебя, видать, крепко к испытанию пристроила.
— Не жалуюсь, война для всех война. — Дарья вытирает фартуком руки и садится на табурет.
— И то факт… Ты не боись, я гигиену и субординацию соблюдаю. Врать не буду, не одна цыпа-киса за интерес на диване ерзала. Мне не пипка [24] нужна, барахла этого… Уважаю, что не просишь.
— За просьбы в ответку становиться надо. Лагерные предъяву выкатят — галстук повязать [25] недолго.
— Тебя не тронут… Как маманю и сеструх белые загубили по-плохому, я на врагов власти смотреть не мог, кровь в горле клокотом стояла. Потому и пошел в органы месть ублажать. В исполнение определили политическим путевки к святым вручать [26]. Там людей и людишек тьму нагляделся и, по молодости, себя не забывал, больно сладко было барышень перед последним утюжить. А как чины догонять стали, огляделся. Мы все — русские, нерусские, чухня разная или жидки — злобой поперхнулись. Негоже так, не по-людски. По злобе только ливер спалишь, а остынешь от «Лаврентия Палыча» [27] — за стакан схватишься, коли душе подмоги не дашь… Вот он, спаситель мой, — начлаг любовно гладит по коробке баяна правой ладонью. — Без кукана [28] выйдешь, куда подашься?
— Осмотрюсь по первости, как она, Воля, нынче устроена.
— Пристал я к тебе, Дарья. Может, ворожбу черным глазом затеяла? Файная [29] ты и баба сладкая.
— Ты тоже, Валя, хоть и по другую сторону, а мужик не из последних. Лагерные к тебе с пониманием.
Однажды Дарью в сенях встретил визгом пушистый комочек. Щенячья мордочка восточноевропейской овчарки тыкалась в ноги, песик норовил куснуть за пятку.
— Федором окличем кобелька. В домý поживет, пока мамку забудет… — начлаг взял щенка на руки. — Я у мамани с малолетства за кормильца, гармошкой подмогал. Свадьбы, крестины — все миску нальют и домой принесу… А тут баяниста с Колымы перевели. Он меня на слух проверил и посулил на баян пальцы пос­тавить. Я поначалу думал: у него чистый интерес облегчение поиметь, а потом просек — со стержнем он. С известными артистами по всей стране концерты давал, песен знал немерено. Талант! А на язык неаккуратный был и слабость имел — мимо рта стакан не носил. Как примет, такую пургу погонит — у чертей уши заворачиваются. Ляпнул по пьяни, нашелся неленивый, с вечера стуканул, а утром уж и сподобился Валек-баянчик, тезка мой… К нам совсем чахлый поступил. Я его «Валентинычем» и салом подкреплял, а он мне пальцы ставил и к нотам приучал. К настоящей музыке понимание открыл.
Начлаг допел последний куплет «Тонкой рябины» [30], пригубил «Валентиныча» и повернулся к Дарье.
— Чего, рябинушка, затихла? Тебе нынче силу к звонку копить надо. Колокольчик небось под подушкой уж ворочается. А то проспишь…
— Не просплю, — тихо улыбается Дарья, покачиваясь на табурете с закрытыми глазами.
— Как вконец ослаб тезка мой, хотел его сактировать [31], да курносая [32] вперед забежала. У него присказка была: «Музыка только с Баха начинается, кто хоть одну фугу на баяне освоит, смысл жизни постигнет». Я ему про людей и паскудство ихнее, а он о Бахе. Файный был человек… Ходит тут ко мне одна божья травница, денег ей на приют даю, пусть молится. Может, и меня к моему смыслу Бог допустит? — Он закрыл глаза и прильнул щекой к коробке инструмента. — …Где она, суть людская?
Начлаг подписал Дарье пропуск на выход и подошел к окну. На плацу строились заключенные.
— Домой не возвращайся. Не простят они тебе. Эх, встретить бы тебя не в мои годы, повернул бы, не побоялся. — Он подошел к столу, выдвинул верхний ящик и вынул небольшой, завернутый в газету сверток. — Это тебе, здесь деньги. Харч и шмотье прикупишь, на первое время хватит… Кой-чего достал тебе из нижнего. Бери, щупалки [33] не будет… Прощай, песня моя недопетая! — Начлаг вздохнул тяжело. — Ну, присядем по обычаю. Чай, не свидимся в этой жизни. Возьми на память. — Он вынул из нагрудного кармана цветастый носовой платок, аккуратно развернул его и протянул ей небольшое золотое кольцо с рубином. — Это твой камень, по гороскопу смотрел.
Они троекратно поцеловались.
— Иди к людям, не то сгниешь шалавой. — Начлаг отвернулся и поднес платок к завлажневшим глазам. — Сын будет, на баян отдай с малолетства учиться. И на хлеб заработает, и душу не испоганит.

На складе работала уборщицей Зоя. Прощались они по-бабьи, со слезами.
— Хорошая ты и не робкая. Но не одного мы с тобой поля… Тебе к Богу надо. — Зоя сняла с шеи висевшую на шнурке маленькую иконку Божией Матери, не спеша аккуратно протерла ее рукавом, поцеловала и протянула Дарье. — Возьми Заступницу.
Зоя обняла Дарью, потом помолчала и тихо, прямо в ухо ей сказала:
— Приедешь в Томск, пойдешь на улицу Нагорную, семь. Покличешь Аверьяна. Меня назовешь и от Луки поклон передашь. Скоро, мол, вести добрые будут. За беляшкой [34] челнок явится, Аверьян его знает, он и форсы [35] доставит. Третий месяц кумор долбим [36]. Потом шепнешь, что Лука велел тебе черно-белое [37] справить… Лишнего не воркуй, сама знаешь. Пришла — ушла. Еще от меня скажешь, что зла на Филина не держу, а звонка мне не дождаться. Все запомнила?
Дарья кивнула.
— Теперь что скажу… человека найдешь — семью заводи, и еще… под пыткой молчи, что срок мотала… Ну, дай Бог тебе дорожку ровную. Хватит под номером ходить, это мне век чалиться [38], а тебе рожать надо. Все, кранты, сплюнь! Не было этого! Ступай на Волю с фартом [39]. — Зоя легко оттолкнула Дарью и, дождавшись, когда та пошла к выходу, вслед трижды перекрестила ее.

Уроженка певучих донских степей, Дарья так устала от стужи и лагерного жаргона! Вот и появилась в пятьдесят пятом новая нянечка Валентина в железнодорожной больнице теплого южного города Адлера.
Поначалу Валентина жила в общежитии, потом сняла маленькую комнатушку недалеко от городского пляжа. Иногда после дежурства, когда спадал зной, ходила купаться. В один из вечеров, когда Валентина сидела на камне и слушала море, к ней подошел здоровенный мужик в несвежей ковбойке с засученными рукавами и черных лакированных туфлях на босу ногу. Сквозь густую растительность на предплечьях проступали наколки с изображением русалок, на обоих мизинцах — массивные золотые перстни.
— Такая красы'вая баба пропадает.
Валентина не ответила.
— Слушай, красавыца с железной выдержкой, ты пасматри, какого мужчину потерять можешь.
— Переживу, — ответила она с тихой улыбкой и, поглядев на море, добавила: — Не то теряла. Жизнь-то как ручей в лесу. Где омут, а где быстрина — не каждый словит.
— Слушай, у нас так с мужчинами не разговаривают.
— Ну тогда помолчим.
— Эх, пажалеешь!
— На то Бог есть.
Вартан работал водителем городского автобуса. В городе его знали. И был на все руки мастером: как-то принес старую пишущую машинку «Ундервуд» и наладил ее.
Однажды под утро Вартан проснулся от легких прикосновений. Она гладила его по лицу и голове. Вартан открыл глаза и притянул ее к себе.
— Ты ведьма, а не женщина! Люблю тебя, не по-нашему, душой люблю.
Валентина закрыла глаза и медленно освободилась из его объятий.
— Слушай, Вартан, нам расстаться пора!
— Как это расстаться? У тебя другой есть? Я его зарежу!
— Брось ты это! Много ли ты крови да ливера видел, — жестко сказала Валентина, потом улыбнулась: — Не обижайся, дорогой. Мне хорошо было… Если по правде, с тобой мы жить не будем, родные тебе не позволят, да и я не хочу. Больно много лиха да неправды носила. Боле не сдюжу. — И, помолчав, добавила: — А теперь вот что: у меня ребенок будет.
— Ну вот и поженимся. Ты что, думаешь, я гад, сволочь? Армяне детей не бросают!
— Знаю, все знаю. Не надо. Не торопись, дорогой, беду кликать — сама найдет.
— Пачему не нада? Баишься, я брошу тебя? По закону жить будем, свадьбу справим как паложено. Распишемся. Мы одной веры!
— Нет, Вартан, ни к чему это! — Она сощурилась.
— Все равно моей будешь.
— Спасибо, дорогой, но не пара мы!
— Как это не пара? Что я, плох как мужчина или зарабатываю мало?
— Да нет! Мужчина ты что надо. Не хотела, но иначе ты не поймешь. — Валентина глубоко вздохнула и тихо выдавила: — Ну, мотала срок я.
— Ну и что, я тоже перо [40] носил, — с вызовом сказал Вартан.
— Музыку [41] знаешь? Может, ты и кнут [42] сховал? — Валентина усмехнулась.
— Я что, цы'ган? У меня рука не слабая! — Вартан смотрел на нее широко открытыми глазами.
— Эх ты, полукровка [43] моя, знаю, что не зяблик [44]. — Она подошла вплотную к Вартану и провела ладонью по его волосам. — Живи с миром, дорогой. Не оступись токмо ненароком, вставать больно тяжко. Грех не всяк осилит с души стряхнуть. Спаси тебя Бог... И хватит об этом! Все, кранты!
— Я чистый армянин! Ходить по земле умею.
Больше Вартан не появлялся. После рождения дочери к праздникам приходили по почте недорогие подарки.

Утром Валентина Ивановна сказала:
— Ну вот что, доча! Не у одной тебя беда. А сказать по правде, горя и беды ты не видела. Жила как у Христа за пазухой. И потому я тебе как мать и старшáя — давай начистоту, а эти вздохи да молчок — пустое.
Разговор был долгий. Валентина Ивановна узнала, что Вартан приходится Карену двоюродным дядей, и родные Карена поставили условие: после свадьбы Зоя должна переехать к ним в дом… И еще отец Карена сказал, что, пока он жив, не даст позорить семью, и нога урки не переступит порог его дома.
— Видишь ли, доча, я не все тебе сказала. — Валентина Ивановна закурила, потом подошла к окну. — Была я тут у одного человека, понимающего, он говорит, легкие мои не держат климат этот, потому и кашель колом стоит. Я и сама чувствую, что долго не протяну. Надумала уж давно ехать на родину, да все не решалась тебе сказать. К родной земле пора. А ты совсем взрослая и свою жизнь сложить сможешь. Так что, доча, давай-ка так и сделаем… А время все рассудит, приедете еще ко мне, внучат привезете.
Через неделю Валентина Ивановна рассчиталась и уехала.

В кабинете начальника вокзала сидит капитан милиции. Перед ним на столе чистый бланк свидетельского показания. Напротив — немолодая женщина в платке и потертом сером кителе с одной маленькой звездочкой на обшлаге. Капитан достает авторучку и обращается к ней:
— Вы дежурили по перрону позавчера, когда женщина под поезд бросилась? Так?
— Да, через день заступаю.
— Продавщица из киоска показывает, что приблизительно за полчаса до случившегося погибшая разговаривала с вами. Постарайтесь поподробнее вспомнить, о чем говорили? Какое состояние у нее было?
Дежурная напряженно смотрит на бланк, лежащий на столе.
— Пока ничего писать не будем, потом вместе запишем.
— Ну, так, — она глубоко вздохнула. — Только, значит, отошел двадцать шестой. Народу на перроне никого. Я к Клавдии, мы с ей уж сколько лет товарки. Она меня больно жалела, как мой к Нинке ушел, сучке этой, все ей мало.
— Так, дальше.
— Подхожу к киоску спички взять. У ей мужик совсем запил, так она его с дома спровадила. На кой, говорит, ляд он нужóн, ни днем, ни ночью проку нет, одни убытки.
— Вы, пожалуйста, ближе к делу.
— Только, значит, прикурила, подходит ко мне женщина, немолодая, в платке, ну, моих лет. Сумку держит под локтем, к себе прижимает. С ей чемоданчик старенький, она его меж ног поставила. Вот, говорит, вместе покурим. Видать, не наша, но разговор уважительный. Сама глаза щурит и в сторону глядит, папиросу в кулак зажала, как мальцы, когда хоронятся. А кашель из нутра — аж сип идет. По всему видать, беда какая прислонилась.
— А что за беда?
— Я ее спросила, значит, а она вроде как не слышит, сощурилась и лицо к солнцу поставила, а потом тихо так говорит, клянусь, я прям в слово запомнила, так сердечно: «Солнце для всех вравную, и Бог у людей один, а какие ему дети, а какие пасынки…» Глаза у ей осоловелые, вроде как не с лица, а сама, гляжу, ликом стала светлая. Я аж вздрогнула. Потом она опять закашлялась, из горла у ей желтизна пошла. Отхаркалась и говорит, значит, как счас помню: «Верно, беда у меня. Младший брат машинистом тоже на дороге служит и человека переехал. Теперь под суд пойдет, а у него близнецы, только в школу наладились. Никак теперь сиротами станут». Очень проникновенная женщина.
— А еще о чем разговор был?
— Все больше пытала, хорошо ли я порядки знаю, в каких разах, мол, машинист привлекается, а в каких не несет ответственность, значит.
— Может, на руках кольца дорогие заметили?
— Да какие дорогие. Юбка простиранная, аж светится. Одно колечко было, ей-богу было, тоненькое, я как раз заметила, когда она папиросу в кулак зажала. Пальцы совсем белые, вроде как в хлорке окунутые, кольцо сильно врезалось, его снять — палец рубить надо. И камушек красный, не больно-то дорогой.
— Может, еще чего припомните? — Капитан глубоко вздохнул, вынул платок и вытер пот со лба. — Душно, наверное, дождь будет.
— Потом разговор за жизнь был. Сама с Дона, уехала в войну девчонкой. А сейчас из-за брата едет. Одинокая, на фронте человека потеряла, потом другие были, да не сладилось все. В толк сейчас не возьму, о чем еще… Так, по бабьим делам… А смотреть я не ходила, как ее с рельсов сымали… В горле комок, до сих пор не спускается. Какое ж горе надобно бабе!..
Капитан встал, зачерпнул в алюминиевую кружку воды из ведра и протянул дежурной.




Примечания:

1. Жадная (блатн.).
2. Денег (блатн.).
3. Сожителя (блатн.).
4. К могиле (блатн.).
5. «Астра» — марка дешевых отечественных сигарет без фильтра.
6. Песня «Едем мы, друзья» В. Мурадели на слова Э. Иодковского, написанная в 1954 г., когда началось освое­ние целинных земель в Казахстане.
7. Вещмешок (жарг.).
8. Еда (жарг.).
9. Десять лет срока (жарг.).
10. Сотрудник оперативно-режимной части лагеря (блатн.).
11. Бикса — молодая доступная женщина (блатн.).
12. Клопов давит — о фригидной женщине (блатн.).
13. В душе' порыться — посмотреть личное дело (блатн.).
14. Доносить (блатн.).
15. Согреваться от тяжелой физической работы на сильном морозе (блатн.).
16. Здесь: водки.
17. Врач (блатн.).
18. Не боишься (блатн.).
19. Пойти на клей — допустить к телу (блатн.).
20. Ксива — документ, удостоверяющий личность (блатн.).
21. Покойника (жарг.).
22. Демократ половой — импотент (блатн.).
23. Рыбка — молодая женщина, легко идущая на интимные отношения (блатн.).
24. Здесь: в значении наложница (пренеб.).
25. Галстук повязать — задушить за стукачество (блатн.).
26. Собственноручно расстреливать (блатн.).
27. Здесь: исполнитель высшей меры наказания (блатн.).
Л. П. Берия (1899—1953), в 1938—1945 гг. нарком (министр) внутренних дел СССР, позже заместитель Председателя Совета Министров СССР. Расстрелян по приговору Верховного суда СССР в декабре 1953 г.
28. После освобождения не находиться под надзором (блатн.).
29. Верная, надежная (блатн.).
30. «Тонкая рябина» (музыка народная, слова И. З. Сурикова) — известная русская народная песня.
31. Заключенных, находящихся в степени крайнего физического истощения и не способных работать, «актировали», т. е. отпускали из-под стражи, чтобы не увеличивать процент смертности. Как правило, они были не жильцы.
32. Смерть (блатн.).
33. Щупалка — обыск заключенных-женщин (блатн.).
34. За наркотиком (в виде белого порошка) ((блатн.).
35. Крупную партию денег (блатн.).
36. Кумор долбить — находиться в состоянии наркотического голода (блатн.).
37. Паспорт на чужое имя (блатн.).
38. Отбывать срок (блатн.).
39. Пожелание удачи после отбытия срока (блатн.).
40. Финку, нож (блатн.).
41. Знаешь воровской жаргон (блатн.).
42. Револьвер, пистолет (блатн.).
43. Неблатной, владеющий лагерным жаргоном (блатн.).
44. Физически слабый, дохловатый мужчина (блатн.).



  Биография ல  Библиография ல  Произведения ல  Новости ல  Фотоальбом ல  Пресса ல  Гостевая ல  Контакты