МЕДАЛЬ

С середины февраля стало припекать солнце. Снег темнел и покрывался хрупкой пористой коркой. Днем в еще холодном воздухе пробивались теплые ароматные ручейки — предвестники ранней весны. Уставшие от промозглой зимы коренные москвичи, как правило, не отличающие ржи от пшеницы и свино-матерь от хряка, на кухне обсуждали виды на озимые и опорос.
В конструкторском бюро завода бытовых приборов готовились к Двадцать третьему февраля. Согласно календарю, праздник сильной половины народонаселения приходился на понедельник. И со среды предпраздничной недели слабая половина была озабочена: «сестры», с намеком на мартовский ответ, скидывались на подарки своим обездоленным эмансипацией «братьям».
Руководитель группы электроприборов Федор Степанович Тишкин, худощавый и улыбчивый мужчина, балансируя на узеньком подоконнике, дергал за ручку фрамуги. За зиму она изрядно присосалась к раме. Наконец фрамуга поддалась и, ухнув, откинулась. Федор подставил лицо свежему потоку и глубоко вдохнул. Закружилась голова и кольнуло под левой ключицей. Он ухватился за ручку фрамуги и закрыл глаза: «Никак, звоночек. Не пора ли гантели на валидол менять?.. На каждую зиму — своя весна. Просто и вечно! Но просто, когда вообще. А в его жизни зимы были почаще, да весны покороче».
Ему вспомнилась весна сорок пятого в Будапеште. Мог ли он тогда представить, что когда-нибудь будет считать весны? А теперь — сколько их осталось: одна, пять, двадцать?.. Боль понемногу отпускала и пятилась куда-то под лопатку.
— Федор Степанович, на городской проводочек вас дама хочет, — раздался на весь заставленный кульманами зал призывный голос Лидии Сергеевны.
— И кому это я, старый пень, понадобился? — Тишкин открыл глаза и улыбнулся.
— Ладно уж, Федор Степанович, прибедняться. Видели, да не скажем, с кем на новогоднем вечере в обе стороны вальсок закручивали… Между прочим, по статистике у вас сейчас самый опасный возраст, — открыла традиционную утреннюю дискуссию технолог Лидия Сергеевна. Два года назад от нее ушел муж.

В бюро Федор считался знатным танцором и в свои пятьдесят пять на вечерах не уступал молодежи. До войны он занимался в хореографической студии. Когда в тесном кругу его уговаривали на «цыганочку» с полным выходом или «яблочко» [1] с фигурной чечеткой, дамы, что постарше, млели.
— И откуда, Лидия Сергеевна, такая статистика? — Тишкин мягко спрыгнул с подоконника и пошел по проходу.
— Жизнь, Федор Степанович, жизнь. Смотреть-то надо ей в глаза прямо. А некоторые отворачиваются и не замечают, — неслось ему вдогонку.
Телефон стоял у стеклянной перегородки, отделявшей начальника бюро от коллектива.
— Тишкин у телефона.
— С вами гово’ят из отдела учебников Министе’ства высшего и с’еднего об’азования… — услышал он тягучий женский голос, не выговаривающий букву «р».
— Извините, здесь плохо слышно, — Федор прик­рыл рукой микрофон. — Я перейду к другому аппарату. — Он толкнул стеклянную дверь. — Не помешаю?
— Прóшу пана, — ответил, не поднимая головы, полный мужчина в очках и с огромными залысинами. Одутловатое лицо его со склеротическими прожилками на щеках и на носу свидетельствовало о склонности.
Он сидел за массивным столом, заваленным рулонами калек, и лихо щелкал на старых конторских счетах. Старая толстовка с черными бархатными накладками под локти и зажеванная папироса выдавали опытного счетовода. Мужчина благоговейно выстукивал цифры долгожданной прогрессивки.
В эти минуты нельзя было его беспокоить. Не дай бог ошибочка нарушит справедливость.
Тишкин взял трубку и, встретившись взглядом через перегородку с Лидией Сергеевной, подал ей знак, чтобы она положила на аппарат параллельную трубку.
— ’Эшением методического Совета, — продолжил голос, — ваш задачник п’едставлен к золотой медали ВДНХ. Для офо’мления документов необходимо п’ямо сейчас п’иехать к нам в кабинет. — Говорившая назвалась. — Запишите ад’ес и удобный т’анспорт.
— Спасибо, я знаю дорогу.
Услышав гудки отбоя, Тишкин аккуратно положил трубку.
— Стани'слав Иванович, мне тут… в Министерство образования… надо бы подскочить, — прошерстив пальцами седой ежик на голове, обратился Федор к начальнику, сделав ударение на предпоследнем слоге имени.
— Место замминистра присматриваешь или в министры прямиком? С твоей-то анкетой и морально-политическим уровнем… — Начальник хитровато улыбался, явно намекая на недавнюю историю.
…Из райкома пришла разнарядка: всем поголовно принять индивидуальные соцобязательства. Тишкин вписал в пустую графу бланка печатными буквами: «Обязуюсь к 30-му декабря текущего года поднять свой технический, идейно-политический и моральный уровень на недосягаемую высоту и организовать в коллективе борьбу под девизом “За яростный труд”». Заполненные бланки с визами руководителей всех уровней просматривал освобожденный секретарь заводской парторганизации. Отставной армейский полит­работник пришел в ярость. Спасло Федора от серьезных последствий лишь то, что они оба воевали на одном фронте.

Стани'слав Иванович, а если точнее, Стани'слав [2] Адам Ежи Сташевский до войны работал бухгалтером небольшого заводика в Варшаве. Когда немцы в тридцать девятом вошли в Польшу, он вступил в Армию Людову [3], потом оказался в смешанном польско-белорусском партизанском отряде. А в сорок пятом, из-за неподтвержденных обстоятельств пленения и побега из концлагеря, по решению компетентной санаторной комиссии (из известного ведомства) отбыл на Воркуту. Сташевский был физически крепким человеком, в юности он занимался боксом и выступал в полутяжелом весе.
Сначала его напарником в угольном забое был молодой критик, замеченный в дискуссиях о применении метода соцреализма в лирической поэзии. Способного критика, дабы сохранить для литературного процесса будущего Писарева [4], отправили на длительную стажировку на ту же шахту, что и партизана-интернационалиста. Они творчески дополняли друг друга. Сташевский помогал напарнику выполнять норму, без чего не поспеть было им на подъем клети. А критик учил бывшего бухгалтера отличать лагерную феню от литературной версии расейского языка. Партизан от природы обладал хорошей памятью и отменным музыкальным слухом. Он освоил обе версии.
Критик почти уже согласился с мнением своих бывших оппонентов, но, по недогляду, его подняли на-гора вместе с антрацитом. Напарником партизана стал профессор по слаботочным приборам. Общение с профессором помогло Сташевскому осознать значение закона Ома в повседневной жизни. Ежедневно толкая вагонетку, они уже вплотную приблизились к законам электромагнитной индукции. Но запах от запущенной гангрены на ногах профессора раздражал охранников, ведущих бригаду на смену, и в пару партизану поставили третьего учителя — полковника медицинской службы, члена партии с двадцатого года.
Слава богу, для расширения кругозора времени и здоровья пока еще хватало, а трудолюбия бухгалтеру и спортсмену было не занимать.
Из заключения Сташевский вышел в «весе пера», с пятнадцатью качающимися зубами (остальные семнадцать он оставил в забое), с распухшими коленями, подчеркивавшими его переход в легкую весовую категорию, привеском «пять по рогам» [5] и твердой надеждой встретить свою пятидесятую весну. В городе бухгалтеры не требовались. Помня уроки, преподнесенные судьбой в забое на полукилометровой глубине, партизан освоил специальность электротехника по слабым токам, резонно, как бывший спортсмен, полагая, что для сильного тока надо для начала усилить собственные весовые кондиции. Спустя полгода он женился на учительнице музыки из Львова, освободившейся годом раньше. В общежитии комбината им выделили бельевую кладовку размером пять квадратных метров. Марийка хорошо говорила по-польски. Лагерь ее не сломал, она сохранила редкое жизнелюбие и шутила:
— Ну, то добже, цо покои невельки, на обставу пенензы тратить не тшеба [6].
Она называла Сташевского «пан Кощей» и готовила ему наваристый борщ со шкварками. Наливая дымящийся, ароматный, с чесночным духом эликсир в эмалированную миску, Марийка всегда деликатно вопрошала:
— Як завжды, повну, пан Здыхлик Неумеручы [7]?
На юбилей она подарила ему граммофонную пластинку на семьдесят восемь оборотов с мазуркой и вальсом Шопена в исполнении Софроницкого [8]. По субботам Марийка накрывала белой скатертью самодельный стол, умещавшийся между стеной и кроватью, ставила графин с разведенным спиртом, и они чинно ужинали. Весь вечер говорили только по-польски и слушали гениальные мелодии. Брак был недолгим, у Марийки обнаружилась запущенная форма туберкулеза, и она быстро угасла.
Как только пришла бумага о реабилитации, Сташевс­кий, по совету одного освобожденного-доходяги, в прош­лом известного боксера, которому в лагере блатные кайлом пробили спину, уехал в подмосковный город Егорьевск и попробовал себя в качестве тренера детской спортивной школы. Но мальчишки, многие из которых пришли в секцию бокса, познав законы улицы, не приняли его демократический стиль общения. Возвращаться в Польшу было не к кому. Сташевский устроился техником по электроприборам на автобазу. Перебраться в столицу ему помогло случайное знакомство с бывшим фронтовым шофером маршала Рокоссовского [9].
Историю Сташевского Федор знал. Два раза в году — семнадцатого января, на день освобождения Варшавы, и тринадцатого февраля, в день взятия Будапешта нашими войсками в сорок пятом, — они брали две пол-литры «Столичной» и шли в пивную, напротив заводоуправления.
Сташевский стал убежденным холостяком, но к женщинам относился с картинной польской галантностью. И все в бюро знали: если обратиться к шефу, сделав ударение в имени по-польски, то есть на предпоследнем слоге, можно рассчитывать на начальственную благосклонность.
— Стани'слав Иванович, я после обеда уйду? — повторил просьбу Федор.
— А при чем тут Министерство образования? Я понимаю, военкомат или, на худой конец, Министерство обороны. — Сташевский снял очки, потер переносицу. — Темнишь, боевой офицер! Или, может, на народной стезе просветительства, так сказать, скрытый Макаренко [10], в эпоху научно-технической революции…
— Да нет! Я тут… задачник по физике написал. В прошлом году вышло второе издание, и вроде бы за это дело медаль причитается. — Тишкин натужно выдох­нул и провел ладонью по лбу.
— Как это — «написал»?! Выходит, Тишкин — автор, лауреат, а мы тут ему премию по процентам начисляем. Сколько лет работаем вместе, сколько пол-литров… Ну, хоро-ош! — Сташевский был ошарашен. — Так. Та-ак! А завтра придут два искусствоведа в штатском и окажется, что конструктор Тишкин и майор «Вихрь» [11] одно и то же лицо.
— Не придут. Я в саперах служил.
— Ну, выдал, саперный капитан. Хоть авторский с дарственной буду лицезреть? — не мог утихомириться Сташевский.
— Вроде бы тут никто не знает. — Федор потер ладонью лоб.
— Ладно, ладно, Сухомлинский-инкогнито [12] еще тут выискался. Небось, к медали и злотых подвалят? — доброжелательно постучал ладонью по столу Сташевский.
— Отказываться не буду! — Федор смущенно улыбнулся.

Тишкин хорошо знал этот подъезд со стесанными ступенями. В комнате знакомых лиц не было.
— Вы по поводу выставки? — послышалось сзади. — П’оходите сюда. — По телефону голос казался более низким. — Познакомьтесь, пожалуйста, с Положением. — Молодая женщина протянула отпечатанные листы. — По месту ’аботы п’идется взять ха’акте’истику и п’едставление по фо’ме. Все должно быть подписано «т’еугольником» [13] и утве’ждено заместителем минист’а, ку’и’ующим п’едп’иятие, где вы ’аботаете. Это надо успеть к началу заседания Главвыс­тавкома.
— Но ведь представляет к медали ваше ведомство.
— Нет, официально — ваше. Ну, а по существу, конечно, наше. Такой по’ядок, в Положении записано, что ха’акте’истика и П’едставление даются по месту основной ’аботы.
— А если я забулдыга и в перерывах между визитами в вытрезвитель написал хорошую книжку?
— Ну зачем такие к’айности? Алкоголик ничего хо’ошего сделать не сможет.
— А как быть с Мусоргским? А Некрасов был картежник, в деньгах нечист и у Панаева жену отбил. Вот бы ему характеристику дали!
— Музыка и стихи не задачи по физике, — она миролюбиво улыбнулась. — Лучше побыст’ей офо’мляйте документы. Возьмите об’азец. — Она порылась в стопке и вынула заполненные бланки.
Федор сел за свободный стол, лицом к окну, и прочел: «Доктор технических наук, профессор, заслуженный деятель науки… “Электрические машины”…» — в какую компанию попал! Приходили еще какие-то авторы, они без лишних слов брали бланки и, вежливо прощаясь, уходили. Один, совсем седой, пришел с большим тортом и долго рассказывал анекдоты. Все смеялись, по всему было видно: у него этих медалей, как у Федора — фронтовых.
Он посмотрел в окно. По крыше соседнего дома расхаживала ворона. «Эта, небось, и войну помнит. Как было все ясно. Скоро дом, университет. Капитан Тишкин, командир роты саперов-подрывников, выписался из госпиталя, получил сухой паек, медаль за освобождение Будапешта, два костыля и увольнение в запас». А теперь он ссорится из-за какой-то глупой бумажки с молодухой, которая вполне могла быть его дочерью.

В армию его призвали с третьего курса физфака, в конце сорок первого, по спецнабору. Война тяжело прошлась по их семье: погибли оба брата и отец. В небольшой двухкомнатной квартире, где до войны дым стоял коромыслом от четырех мужиков, теперь было тихо.
…Нога понемногу зажила. Федор решил вернуться в университет и снял с шифоньера запылившиеся учебники. Неожиданно мать разбил паралич. Нужно было думать о заработке, и он устроился на завод бытовой техники, а вечерами подрабатывал дежурным электромонтером в домоуправлении. Затерялась где-то в эвакуации Людмила, партнерша по хореографической студии. Она провожала Федора на фронт, тогда они решили, что после Победы поженятся.
Мать, уроженка Алтая, угасала медленно:
— Мешаю я тебе, Феденька. Свою жизнь тебе складывать надо, а тут со мной хлопот не оберешься… Может, сынок, таблеточек каких выпить, да и засну. Все одно помру. А годочки твои уйдут. Троих родила и выходила, а ты все один.
— Ну что ты говоришь! — злился сын.
После смерти матери в университет так и не вернулся. Одно время стал даже принимать. Пытался отыс­кать следы Людмилы, но тщетно. Вскоре перешел во вновь организованную на заводе конструкторскую группу.
Женился поздно, на молоденькой машинистке из заводоуправления. С Машей познакомился на новогоднем вечере. Во время танца она послушно следовала за опытным партнером. Федора потянуло к этому молодому, вздрагивающему телу… Маша так напоминала Людмилу.
Федор вызвался проводить девушку. Когда подходили к ее дому, обнял: «Я буду верным мужем. Выходи за меня». Маша прильнула к Федору.
Через год родилась Катька. Жили они спокойно и дружно. Иногда, правда, Федор задумывался, что, как ни скромна была его юность, настанет время — и двадцатилетняя разница в годах скажет свое. По утрам он крутил на балконе десятикилограммовые гири, обливался холодной водой. Катька росла смышленой. Едва научившись ходить, она шумно встречала отца, тащила ему тапки и висла на шее: «Мой бигамот пришел!». После того как она оцарапала мордашку об отцовскую щетину, Федор стал бриться дважды в день: утром — для дочери, перед сном — для жены.
Об университете Федор больше не вспоминал. Лишь когда приходили соседские ребята с трудными задачками, возмущался: «Уж люди на Луне скоро шахты будут рыть, лазером катаракту снимают, а в задачниках по физике как падали камни с крыши, так до сих пор до земли долететь не могут!».

Перед сном они с женой пили на кухне крепкий чай.
— Ты когда-нибудь видела, как с крыш камни падали? — однажды спросил Федор.
— Федь, ты чего?
— Да так, ничего… Вот послушай! У каждого человека в жизни должно быть что-то его, главное. Вот у меня была война, но она была у многих. И с войной жить нельзя, свихнешься… Теперь у меня есть ты, работа, Катюха… — Он вздохнул. — Давай заварим еще раз, да настоящего гусарского, а то пьем какой-то фельдфебель.
— Так ведь только заварила!
— Ничего, катехины требуют особого отношения. Надо чайник с заваркой накрывать. В роте у нас служил старшина-минер, взрывное дело кожей понимал, хоть и образования не имел. Чай заваривал — целый спектакль был. Красивый был парень, с раскосыми китайскими глазами и черными волосами. Саперы шутили, что кто-то из его предков ночью от китаянки секрет заварки на ощупь перенял. Его в роте «чайный минер», коротко — «чаймин», звали. Талант во всем был: санитарок на ощупь по ночам обучал этому искусству. У него теория была. Принесет чайник, накроет его своей шинелью и вещает: «При правильной заварке шинель катехины впитывает, и пули сворачивают». Собирался, вернувшись с фронта, вырастить особый сорт чая — «Сто лет без войны». Обещал мне в годовщину Победы чайник заварочный подарить. Не подарил. Один раз технологию нарушил…
— Неужели неправильно чай заварил? — пошутила Маша.
— Если бы! — вздохнул Федор. — Минер, моя дорогая, ошибается один раз… Подорвался наш чаймин… К чему это я? Понимаешь, у каждого человека есть свой час, а у каждого дела свое время. Если они совпадают — это счастье. Но жизнь есть жизнь, и ей плевать на твой час! А если рядом близкие, да еще зависимые от тебя… — Федор потер лоб.
— Хорошо, что ты не минер, а то бы Катюши не было!
— Ну, другой бы у тебя был муж, и не Катюха, а Любонька была бы… Война-войной, а жизнь-то продолжается. — Федор закрыл глаза и добавил: — К счастью.
— Федь, может, я тебе чего мешаю?
— Да нет, золотко. — Федор встал, подошел сзади к жене, легко приподнял ее за локти и положил голову ей на плечо. — Мне сейчас нужна твоя помощь… Давай-ка по чуть-чуть, у нас вроде бы осталось.
Они чокнулись. Федор обнял жену и стал целовать ее в глаза, брови, волосы. Потом опустился на колени и, обхватив руками талию, прижался лицом к животу.
— Знаешь, честное слово, если бы тысячу женщин в шеренгу построили, а меня с завязанными глазами и руками повели вдоль нее, я все равно тебя бы нашел!
— Интересно, это как?
— По запаху… Пойдем, обсудим все это в деловой обстановке. — Федор поднял жену на руки.
Потом они долго лежали обнявшись. Катюша была у родителей Маши.
— Пойдем еще по слегка, остатки сладки. — Он поцеловал жену, встал и пошел на кухню. Разливая в рюмки остатки, Федор громко сказал: — Так вот, родная, не прибился я к большому делу. Причины тут разные. А время идет, и скоро мои ходики остановятся… Короче, задумал написать я задачник по физике, в котором была бы настоящая техника. Но один я этого не сделаю.
— Феденька, а чем я могу тебе помочь? — Маша подошла, обнаженная.
— Эх, хороша! Вот повезло мне с женой: и красавица, и хозяйка, и любовница. Надо бы тебя работой занять, а то уведут такую кралю! Будешь печатать, а самое главное, по вечерам освободишь меня, по возможности, конечно, от домашних дел… Идет?
— Не уведут! Сама не пойду. Федь, а за задачки тебе заплатят?
— А как же!
Так в семье их стало четверо.

— Да пропади пропадом эти чертовы задачки, — жаловалась Маша соседке с пятого этажа, у которой муж работал экспедитором на мясокомбинате. — Жили как люди. Раньше, чего ни сготовлю, все хорошо, еще и приголубит. А теперь вилкой поковыряет и молчит… На работе все пальцы отстучишь, да и дома стучу, как дятел стучу. Стирать не могу, пальцы, как деревяшки! Да и ласки от него не дождешься, как чурбан стал. Придет из своей библиотеки и молчит.
— Ой, подруга, нечисто это! Небось, там не биб­лиотека, а библиотекша патлатая. Мужики все кобели! Вот моего, вроде как на повышение квалификации послали. И сразу прыти поубавилось: то устал, то-се. Я проверила — там такое повышение квалификации, милая, пошло, гляжу, как бы алименты не пришлось платить. Я в партком. До сих пор замасливает. Люс­тру, смотри, достал чешскую. К марту обещал плиту югославскую достать и дубленку мне. Кобель, он и есть кобель! А сейчас сучки молодые в постель сами лезут. Что ж так, жили-жили, любовь да ласка, а тут… Дыма без огня не бывает! Истаскался кобелина, вот и исхудал.
Соседка распалялась:
— А я гляжу, твой не такой стал. Ты скажи, он с тобой, как с бабой, живет нормально? Может, перемену какую почувствовала?
Слезы неудержимо текли по лицу Маши, которая теперь ненавидела эти задачки и разлучницу-«библиотекшу».

Вечером Маша заварила чай по всем правилам.
— Федь, я сегодня тут говорила с одной женщиной в доме, у нее муж тоже пишет книги. Так ему аванс выдают. Может, и тебе полагается, а то ванну какой год собираемся…
Федор отсутствующе глянул на нее и промолчал. Маша сняла передник и вышла из кухни. Из ванной донеслись приглушенные всхлипывания.
— Девочка моя, ну что случилось? — Федор дернул за ручку двери в ванную.
— У тебя кто-то есть?
— А я-то бог весть что подумал! Да я ни к одной бабе притронуться не могу, ее же отмачивать сутки в ванной с мылом и содой надо. Кто ж тебя надоумил? Ну ладно, ласточка, успокойся! Давай сегодня никаких дел, идем в кафе.
В кафе они не попали, стояла длинная очередь. Какие-то ребята пели под гитару.
— И когда же это будет у нас по-человечески?! Ведь сколько полезного времени впустую тратится! — злился Федор…
— Два… и на задний ряд, — подмигнул он кассирше кинотеатра, протягивая деньги.
Когда погас свет, он взял руку жены в свою и весь сеанс целовал родную ладошку.
Маша стелила кровать, острые лопатки просвечивали под старенькой, застиранной почти до дыр, ночной рубашкой.
— Вот получим деньги за этот чертов задачник и тебе купим все, что полагается молодой и красивой. — Он подошел сзади и обнял жену.

Так появился еще один автор в отделе учебников Министерства высшего и среднего образования, куда попал он далеко не сразу.
— Слушаю вас. — Сидевшая за большим столом женщина показала на стул.
— Дело в том, — глубоко вздохнув, начал Тишкин, — что я написал задачник по физике.
— То есть как это — «написал»? Вы преподаватель, методист?
— Да в том-то и дело, что нет! Вы выпускаете плохие задачники, они устарели и ничему никого научить не могут!
— Ну, так уж безнадежно устарели и ничему не учат… — Женщина приветливо улыбнулась. В комнате все подняли головы и стали разглядывать еще одного низвергателя. — Давайте по порядку. Кто вы, по чьему заказу написали? Одним словом, помните, как у Бабеля: «Кто ты, откуда идешь и чем дышишь?»
— Тишкин Федор Степанович. До войны учился в университете. На физическом факультете. Сейчас работаю на заводе. Я посмотрел все задачники по физике, авторы списывают друг у друга и не знают современной техники.
— Ну хорошо, где материал? — Завред Лидия Васильевна внимательно смотрела на Федора: «Сколько их, нервных трудяг, здесь перебывало!..»
Она молча листала рукопись:
— И откуда такие донкихоты берутся? Как раз два месяца назад мы дали гриф на такой задачник. Вы хоть знаете, что такое «гриф», дорогой мой? Ой, господи!
— А я думал, главное — это написать…
В комнате все разом дружелюбно засмеялись.
— Ну вот что! Вон за тем шкафом сидит Василий Григорьевич. Он вам объяснит, как нужно оформить авторское предложение и все документы. Только джентльменский уговор — гарантий не даю! — Завред улыбнулась.
Василий Григорьевич, сгорбленный, чахоточного вида пожилой мужчина с висячими усами, посмотрел на орденские планки, которые Федор теперь всегда надевал по книжному делу, прокашлялся и показал на стул.
Через полгода Маша принесла конверт. Тишкина приглашали для переговоров…

Ворона улетела, и ее место заняли голуби, они суетились, наскакивали друг на друга, хлопали крыльями.
«Вся жизнь наша — суета… Кстати, ни Лидии Васильевны, ни Василия Григорьевича не видно. Неудобно, пришел и не спросил», — подумал Федор и заглянул за шкаф.
— Здесь раньше работал Василий Григорьевич, такой пожилой мужчина с усами.
— Второй год, как похоронили.
— А Лидия Васильевна?
— Она на пенсии, внуков в зоопарк водит.

В направлении было сказано, что отдел учебников посылает рукопись в редакцию «Высшая школа» для заключения договора с автором Тишкиным Федором Степановичем.
— Ну, — сказал Федор жене, — вроде и денежкой запахло. Глядишь, и мы с тобой заживем красиво. Знаешь, сколько нам за вдохновение заплатят? — Он наз­вал сумму.
— А когда?
— Заключат договор и сразу же аванс — шестьдесят процентов от утвержденного объема.
Вечером они вспрыснули за долгожданную радость. Утром в субботу Маша заглянула к соседке на пятый этаж и попросила мясорубку.
— А то моя совсем не работает. Знаешь, все некогда! Мы с Федей с этой книгой совсем запарились! Говорят, холодильники финские появились… Какой красивый материальчик! — Она потрогала рукой штору. — Мы тоже тут все с Федей думаем: чего купить, как деньги получим. Сколько нужно, одни дыры кругом!
— И сколько дадут за мучения-то ваши?
Маша назвала сумму в два раза больше той, что услышала от Федора.
— И только! За такие-то мучения!.. Слушай, а может, твой кое-чего прикарманить вздумал? Может, биб­лиотекше-сучке чего отнести надумал?
— Мой Феденька не такой.
За первым в жизни гонораром они пошли всей семьей. Когда книга появилась на прилавках, Федор заходил в магазины.
— Еще много экземпляров осталось? — спрашивал он, переворачивая пахнущие типографской краской знакомые листы.
Ко второму изданию Федор сделал макет обложки сам. А теперь — медаль. Вечером он поделился радос­тью с женой, она позвала дочь.
— Катюша, иди скорее сюда, нашего папу наградили золотой медалью.
Утром Тишкин зашел за стеклянную перегородку.
— А где золотишко на ленточке? — поинтересовался Сташевский.
— Нужны моя характеристика и представление.
— Ну, это раз плюнуть!

До обеда все бумаги были готовы, и Тишкин поехал в свое министерство. В приемной сидела пожилая женщина.
— Замминистра без визы технического управления ни одной бумаги не подписывает, — изрекла она, не подняв головы.
— Простите, а где техническое управление?
— На тринадцатом этаже.
— А я думал, здесь, как у американцев, нет тринадцатого этажа.
Тишкин быстро шагал через ступеньки. Между девятым и десятым этажами кольнуло сердце.
«Начальник технического управления, член коллегии», — прочел он золотую табличку. Молодая симпатичная секретарша спокойно выслушала его, убрала косметичку в верхний ящик стола и, улыбнувшись, вежливо направила в патентный отдел. Начальник отдела, оторвавшись от бумаг, слушал нетерпеливо, а потом резко прервал раскрасневшегося посетителя.
— Вы из какой организации? Партизанщина какая-то! А где сопроводительное письмо? Откуда известно, кто вы такой? — Увидев четыре ряда орденских планок, уже спокойнее сказал: — Зайдите в соседнюю комнату, к моему заместителю. Это по его епархии.
Суховатый мужчина с болезненно-серым цветом лица предложил сесть и слушал молча. Потом докурил сигарету и, перебирая хмурым взглядом наградное величие просителя, встал:
— Подождите меня здесь, попробую помочь. — Вернулся он через полчаса, красный и возбужденный.
— Пожалуйста, оставьте бумаги. Скоро ваш день, — он кивнул на шеренги орденских планок.

Мужчины вошли в конструкторский зал гуськом. На сдвинутых столах, покрытых клеенкой, стояло традиционное праздничное угощение, принесенное «сестрами» из дома: отварная картошка, порезанная селедка с колечками лука, винегрет и — домашние пироги. Лидия Сергеевна, испекшая к празднику свой знаменитый пирог с капустой, открыла праздник, произнеся короткую, со смыслом, речь. Обстановка быстро стала домашней. Все друг друга знали и наливали не скупясь. Сташевский, выждав момент, когда уже стало шумно, объявил о премии. Выпили и за нее. Затем он поднял руку:
— Друзья! Многие из нас знают о войне не понаслышке. Худое это было время. Горе входило в каждый дом. Сейчас у молодежи свои песни. А я хочу напомнить одну песню, кто постарше — ее знает. Там есть такие слова: «…И на груди его светилась медаль за город Будапешт».
Оказалось, что песню знали все. Стани'слав Иванович дирижировал одной рукой, а когда допели последние слова, предложил налить по полной.
— Я не случайно предложил эту песню. Есть среди нас один человек. За взятие Будапешта он получил бое­вую медаль. Вы знаете, о ком я говорю. — Все посмотрели на смутившегося Федора. — Но никто из вас не знает, что совсем недавно Федор Степанович получил еще одну медаль, и не простую, а золотую. Он написал задачник по физике — и теперь лауреат. — Все зашумели. — Я предлагаю тост за боевого офицера, который и сейчас в строю.
Молодежь настраивала магнитофон.
— А теперь, — опять встал Сташевский, — давайте выпьем за Варшаву. — Он залпом выпил полный стакан и сел, закрыв побагровевшее лицо руками.
— Вот бы с лауреатом под руку до метро пройтись… — Лидия Сергеевна повернулась всем телом к Федору: — Давайте на брудершафт.
Федор подошел к ней, наклонился и поцеловал пахнущую фиалками руку. Впервые его никто не попросил исполнить «цыганочку». Лауреат все-таки!

В конце недели позвонили из министерства. Тишкин вошел в уже знакомую комнату.
— Здравствуйте. Я у вас был несколько дней назад.
— По какому вопросу?.. А, вспомнил, это насчет выставки. К сожалению, мы сейчас готовим материал к коллегии. Но в двух словах: понимаете, ваша книга не по профилю нашего министерства. Вот Министерство образования издало учебник, пусть и дает направление.
— За этим я и пришел. Получается замкнутый круг!
— А какое ведомство представляет к медали?
— По существу, Министерство образования, а официально, согласно Положению, то, где работает автор, то есть, наше министерство.
— А чье Положение?
— Министерства образования и Главвыставкома.
— Так что же вы от меня-то хотите?
— Чтобы наш замминистра подписал, необходима виза техуправления.
— Ну, спросит он меня, что я там завизировал, и буду я стоять и краснеть. Откуда мне известно, хорошая ваша книга или нет? А мне в мои годы выглядеть дурачком…
— Так ведь вышло уже второе издание.
Начальника техуправления Тишкин остановил в коридоре.
— Знаешь что, — сказал тот простецки, — мы готовим коллегию. Приезжай в пятницу, после обеда. Я предупрежу секретаря. Неужели старые фронтовики, — он посмотрел на три шеренги орденских планок, — не разберутся в этой кухне? Небось, и не в таких переделках бывали!
В пятницу Федор отпросился с утра. Секретарь сказала, что начальник техуправления срочно выехал в командировку, и посоветовала зайти к его первому заместителю.
— Как я могу подписать бумагу, если физику я читал последний раз по меньшей мере лет тридцать назад! — сказал худощавый мужчина в элегантном сером костюме.
Федор подошел к проходной. Над ключицей горело. Он повернулся и зашагал к пивной.
Утром Тишкин рассказал шефу про свой поход в министерство.
— Оставь! Сам зайду прямо к нему и подпишу.
Неожиданно Сташевский свалился с двухсторонним воспалением легких. Воркутинский «санаторий» весной или осенью всегда напоминал о себе. Появился Сташевский на работе лишь в конце мая. Про свое обещание он не забыл.

Осень была ранняя и холодная. Вечером, возвращаясь с работы, Федор открыл почтовый ящик. Из газеты выпал конверт.
«Уважаемый тов. Ф. С. Тишкин! — читал он. — Уведомляем Вас, что в связи с задержкой сопроводительных документов вопрос о представлении… — сообщалось полное наименование, год издания и т. д. — к медали ВДНХ не рассматривался. Согласно Положению, задачник может участвовать в конкурсе будущего года на общих основаниях».
Весь вечер Маша проплакала. Вернувшаяся со двора Катюша, увидев заплаканные глаза матери, ткнулась носиком в цветастый мамин передник.
— Вот, доченька, злые дяди забрали папину медаль.
В пятницу Маша отвела Катьку к родителям, давно ждавшим внучку. В воскресенье на своем столе Федор обнаружил конверт, на котором корявыми и большими буквами было написано: «МАИМУ ПАПИ». В конверте лежала большая шоколадная медаль в обертке из золотой фольги.
Вечером Маша молча разливала чай.
— Ну, ты чего примолкла? — Федор посмотрел на ее осунувшееся лицо и улыбнулся. — Ванну сменили, медаль получили. Пора за новую книгу браться… По рюмке слегка, что ль? «Чаймина» помянем. Какой бы чай с тобой пили!..
Федор встал из-за стола достать рюмки и судорожно схватился левой рукой за горло. «Скорая» приехала на редкость быстро.
— У него, милая, инфаркт, — сурово изрек немолодой седоватый врач. — На госпитализацию, милая, немедленно, и без разговоров и слюней. А то за цветами придется идти.
Бледная Маша, прикрывая обеими ладонями рот, шла по двору за носилками.
Соседка с пятого этажа, в бигуди, дубленке и ботах «аляска» на босу ногу, стояла с пустым ведром у мусорного бака. Она повернулась к дворничихе:
— Ведь говорила: за кобелями глаз да глаз. Машу жалко, куда она теперь. Моя воля, всем кобелям на мошонку клеймо б ставила, чтоб сучки не больно-то пялились.
Соседка оскалилась и показала дому кулак.

Через месяц Тишкина выписали из больницы. Ему полагалось еще долечиваться амбулаторно.
Дважды в неделю, по вторникам и четвергам, ровно в восемь вечера у Тишкиных появлялся Сташевский. Они с Федором садились играть в шахматы на кухне, Маша заваривала крепкий чай по всем правилам. Сташевский рассказывал о своей юности, спорте, о довоенной Варшаве. Он всегда приносил с собой водку и закуску, но Федору выпить не предлагал.
Субботним солнечным днем Маша собирала мужа с дочерью на прогулку. Она наметила провести генеральную уборку. В дверь громко постучали. На пороге стоял Сташевский с букетом белых гвоздик. Багровое лицо, набухшие веки, почти прикрывающие воспаленные, в красных прожилках, глаза. Гость был в темном костюме и накрахмаленной белой сорочке с черной шелковой «бабочкой» под горло.
— Прóшу, пани! — Гость вручил хозяйке цветы и картинно нагнулся, целуя ее руку.
Сташевский прошел на кухню, поставил на стол бутылку шампанского, положил коробку дорогих шоколадных конфет, шумно выдвинул табуретку и, глубоко вздохнув, сел.
— На Федорах земля держится… Только кому надо не хотят понимать… Знаете, друзья, как по-польски «не всякий конь ко двору сгодится»?
— Как? — Маша, вытиравшая клеенку на столе, выпрямилась.
— «Не всяк конь на двор годны».
— И переводить не надо. — Федор встал за спиной Сташевского и положил руки ему на плечи.
— Саперный капитан Тишкин какую войну прошел! Медалей и орденов военных заслужил больше, чем у меня волос на старой голове, а тоже ко двору не сгодился… Ничего, живы будем — не помрем… Вы, ребята, берегите друг друга! Вот я Марийку не сберег… Сегодня у нее именины… Ангел к ней придет… И медаль золотая — главная, мирная — у тебя, Федор, будет… Хорунжий Армии Людовы обещает! — Сташевский положил голову на стол и обхватил ее обеими руками.




Примечания:

1. «Цыганочка» — русская народная пляска, а также музыка в ритме этой пляски. «Яблочко» — русская народная песня и частушка.
2. В польском языке ударение падает на предпоследний слог.
3. Армия людова (Народная армия) — военная организация Польской рабочей партии, которая начала действовать с 1 января 1944 года на оккупированных Третьим рейхом польских территориях. В июле 1944 года была объединена с Первой Польской армией в «Войско Польское».
4. Д. И. Писарев (1840—1868) — известный публицист, литературный критик. Родоначальник «нигилизма» в России, развивал теорию «разумного эгоизма».
5. Ссылка на 5 лет после отбытия срока в лагере (сленг зэков).
6. Хорошо, что хоромы невелики, на обстановку тратиться не надо (польск.).
7. Как всегда, полную, пан Кощей Бессмертный? (польск.).
8. В. В. Софроницкий (1901—1961) — выдающийся русский советс­кий пианист.
9. К. К. Рокоссовский (1894—1968) — советский вое­начальник, Маршал Советского Союза (1944), Маршал Польши (1949). Командовал парадом Победы. Один из величайших полководцев Второй мировой войны. Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945).
10. А. С. Макаренко (1888—1939) — советский педагог и писатель.
11. Майор «Вихрь» — главный герой трехсерийного (в жанре военная драма) художественного фильма Евгения Ташкова «Майор Вихрь» (1967).
12. В. А. Сухомлинский (1918—1970) — выдающийся советский педагог-просветитель.
13. В советское время любые характеристики, ходатайства (для награждения, выезда за границу и т. д.) должны были подписываться тремя лицами: руководителем организации, секретарем парткома, представителем профкома.



  Биография ல  Библиография ல  Произведения ல  Новости ல  Фотоальбом ல  Пресса ல  Гостевая ல  Контакты